Headlights

Кое-как мне удалось вставить ключ в замок автомобиля, Фрэнки неуклюже потянулся, чтобы открыть дверь на заднее сиденье; позволив мне уложить его тело на обивку, пока он безнадежно хватался за ткань моей футболки, я надавил на его плечи, пока он не растянулся во всю длину; мои колени упирались по обе стороны от его бедер, когда я взобрался на него сверху, нелепо обернувшись назад, чтобы с глухим стуком закрыть дверь. Он приподнялся и обвил обеими руками меня за талию, потянув мое тело прямо на себя, когда мои запястья соскальзывают, выбив своим весом весь воздух, заставляя его сделать хриплый вдох, чтобы заполнить опустошенные легкие. — Джер… Мой рот обрывает все, что он собирался сказать; никакие слова не могли бы быть важнее в этот момент, чем тошнотворная спешка, которую я ощущал, в то время, как опасная смесь адреналина и тестостерона закачивалась в мои полые вены, заставляя желудок переворачиваться, а горящую кожу таять, словно карамель от горячих губ Фрэнка на моей челюсти, оставляющих мокрый след слюны на своем пути. Я чувствовал его сцепленные татуированные руки за моей спиной, тянущие все ближе к себе, острые кости нижней части его грудной клетки почти болезненно касались меня, гипс на запястьях неумолимо оставлял синяки на моем позвоночнике. Под моим сокрушительным весом его вздохи становились короче, но он и не думал отпускать меня, даже если я мог чувствовать, как он практически растворяется; растекающийся в кровавую грязь ярких алых кишок и раздробленных ребер, медленно впитываясь в грязную обивку автомобильных сидений. Одной ногой плотно обвив меня, он протолкнул свой язык в мой рот и простонал без кислорода, до того, как я с ужасом почувствовал, что он превращается в синюю тень в разрываемой жуткими флуоресцентными лампами темноте парковки. — Черт, Фрэнки… — я с тревогой прошептал в его разбитые губы, пытаясь подняться, расположив руки по обе стороны от его головы, сдерживаемый удушающей хваткой его дрожащих рук. — Фрэнки, черт побери, дыши! — Нет, — простонал он, мой язык смазал слово. Его руки под моей футболкой, пальцами скользят по выступающему позвоночнику. Я не был уверен, расслышал ли он меня, и когда он прихватил мою нижнюю губу, словно пытаясь разодрать кожу, я толкнул его в грудь, и он зашелся хриплым дыханием, давясь собственной слюной. Едва понятным гортанным «иди на хуй» сопровождался его следующий вдох, и я мог тотчас же сказать, что он был болен от этого, от аромата страсти и смерти в нашем дыхании; ненавидя меня за то, что не раздавил его хрупкие кости, за то, что не выжимаю последнюю унцию жизни из этих слабых легких. Его короткие ногти впились в кожу, его поцелуй стал еще более жестким на моих уже опухших губах, но его хватка ослабела, позволяя мне приподняться на руках, давая нам пространство для кислорода. Моя футболка в секунду запуталась вокруг моей головы и рук, лишая меня зрения, на тот пугающий момент, когда все, что я чувствовал, это смерть и острые зубы Фрэнки на моем горле, но я высвободился из цепкой ткани, тут же забывая про нее, снимая с Фрэнка рубашку, слыша как рвутся швы на вороте. Он дернулся бедрами и простонал, умоляя, ругаясь, все, что угодно, чтобы заставить меня сделать ему больно; и я поспешно расстегнул его джинсы, неуклюже стягивая их вместе с боксерами с его бледных ног. — Мне нужно это, — бормотал он вновь и вновь, пока мне не стало плохо от этого; со словами невнятной грубости и животной похоти он неумело, слепо расстегнул молнию моих джинсов, задев пальцами эрекцию, заставляя порывистый вздох застрять в горле. — Ох, блять, Фрэнк… — Трахни меня, — сказал он хрипло, шире расставив ноги и запустив пальцы, холодные, хотя остальная его фарфоровая кожа горела, в мои волосы, — просто жестко т-трахни меня. Он царапает мою щеку, его губы со вкусом сигарет и слюны ловят мои, словно случайно, все, о чем я могу думать, это он, лежащий передо мной, как шлюха, со спущенными штанами на коленях, с израненными глазами, прикрытыми бинтами, умоляющий меня быть жестким. Мышцы моего живота напрягаются. — Пожалуйста, — шепчет он, и на его коже капли слез или крови, или всего вместе, блестящее от света фонарей. Что я делал? Я наклонился, целуя его искусанные губы, отстранившись, когда он попытался просунуть язык в мой рот. — Фрэнки, п-прекрати умолять, — с тревогой пробормотал я в его щеку, внезапно чувствуя дрожь, пропустил пальцы через его мокрые от пота волосы, — тебе не нужно умолять. — Жестче, — он выдохнул, и я знал, что это было бесполезно. Я не был уверен была ли боль в моей груди вызвана усталостью или же разбитым сердцем, но я крепко обхватил его за бедра и вошел в него, грубо, как он и хотел. Я не хотел на самом деле сломать его, убить его, разорвать на части, но отказ ему казался преступлением сам по себе, и короткий вдох в глубине его горла, когда я вхожу до основания, отдается горечью во рту, и я знаю, что это неправильно. — Джерард, я люблю тебя, — внезапно произносит он, вероятно, понимая, что мне было некомфортно; слова звучали забавно, словно он задыхался от собственного языка, когда говорил их, и я вздрогнул внутри, потому что уже знал, с какой легкостью «я люблю тебя» может сорваться с мягких губ Фрэнка Айеро… Это не многого стоит. Блять, я даже слышал, как он говорит Майки, что любит своего отца и не понимает, почему этот ублюдок не любит его в ответ. Он просто сказал это, и я не мог с уверенностью сказать, что это ничего для него не значит, или он действительно имеет это в виду каждый раз. Я вышел на полном ходу, сводя нас с ума трением, а потом вновь вошел, глубже; невольный стон сошел с моих губ, когда я почувствовал, что что-то немного поддалось внутри него. — Боже, Джи, о боже, быстрее! Я представил, что мог видеть его глаза, без шрамов, под бинтами, сверкающие калейдоскопами в полутьме, и я почувствовал внезапный прилив эмоций к этому безнадежно сломанному мальчику, в котором я запутался; его щеки вспыхнули, и он затрепетал всем телом, когда я вновь остановился. Наверное он почувствовал, как я прожигал его зрачками, потому что глубоко вдохнул, борясь с дрожью, потянулся пальцами к моей щеке и запутал пальцы в моих волосах. — Прости, — пробубнил он, и я не знал, за что он извиняется; за жесткость, за мольбу, за смертный грех, о котором он мне никогда не рассказывал, но я видел честность, украшавшую все его лицо. — Все хорошо, малыш, — прошептал я на одном дыхании, болезненно нуждаясь в дополнительном трении, — я сделаю так, чтобы все наладилось. — Пожалуйста, — выдохнул он, заставляя меня задуматься на долю секунды, был ли он напуган тем, что его имели в темноте, и он даже не знал, что будет дальше; и я просто крепко обхватил его за плечи и дал то, чего он хотел все это время, в отчаянной надежде, что смогу стереть все годы жестокого обращения и безнадзорности… действительно могу сделать так, чтобы все наладилось. Слово «блять» постоянно дрожало на губах Фрэнка после этого, делая их горькими на вкус, как анис и спирт, но это не имело значения. Он двигал бедрами с низкими горловыми стонами, и его холодные руки тянули мое лицо к нему, и я, клянусь Богом, думал, что люблю его. Я просто не хотел говорить этого. И я не мог решить, страшило ли это меня или просто не было правдой, и когда он всхлипнул, чтобы перевести дыхание, все его тело напряглось, мое имя потонуло, неестественно красные губы сложились в идеальную «о», я знал, что упустил лучшую возможность, когда он отвлечен на похоть и ощущения, а теперь было уже слишком поздно говорить это. Его лицо сосредоточилось. — Я сейчас… ох, черт! Мои вены горели, словно порох и щелочь, и я глубоко толкнулся в него, не дожидаясь подтверждения того, что он был близок, задевая простату, заставляя его кричать от боли и экстаза. — Джерард, Джерард, блять! Волна крови и ухмылок скелетов прошлась по мне, заставляя меня видеть крушение поезда и фейерверки над нами, я чувствовал сотрясающиеся мышцы Фрэнка подо мной, посылая интенсивные мучительные волны удовольствия, разрезающие мое тело, словно бритвы. — Фрэнки, — давился я, стараясь дать ему понять, что он делает со мной; мои губы неаккуратно искали его. Некуда было сбегать после секса из вызывающей клаустрофобию маленькой кабины автомобиля, когда наши хриплые крики, заглушаемые кожей друг друга, превратились в глубокие вздохи, мы все еще лежали, плотно прижимаясь друг к другу, пока последние пароксизмы оргазма потрясали наши тела, руки Фрэнка вновь лежали на моей талии, хороня меня в нем. — Будь моим, Джи, — хрипло мямлит он в место между шеей и плечом, заставляя меня застыть. — Что? Его голос дрожал, я не мог сказать из-за секса или из-за страха. — Будь моим? Мой живот стянули тугим узлом. Как он мог говорить так, даже после отсутствия «я-люблю-тебя» после секса, которое могло дать ему надежду. — Пожалуйста, Джи. — Я люблю тебя. — Я не знал, что говорить, да или нет. Это все, что я мог выдавить из себя. — Ладно. — В его груди был всхлип. Тишина. Я убрал волосы с его влажного лба трясущимися пальцами. — Я беру, что могу взять, Джи.