Headlights

— Даже если это просто жесткий трах? — слова были пропитаны сочувственным ядом; я резко вышел из Фрэнка, вырывая из его груди болезненный всхлип, словно окровавленное разбитое сердце. Часть меня хотела разрыдаться, захлебнуться эмоциями от одного вида его, лежащего подо мной, больного, разбитого и полностью сломанного, в суровом блеске огней, проходящих через темноту. Его обесцвеченные, опухшие, покрасневшие и посиневшие от силы трения наших ртов губы слегка подрагивали, но он лишь тихо всхлипнул и кивнул, соглашаясь со мной; грубая марля его бинтов щекотала мою щеку. Я задыхался. Было что-то настолько опасное в этом мальчике, что-то твердое и вяжущее, острое, как лезвие бритвы, и целовать его — будто жевать битое стекло. Я только не мог сказать, кого он разрушает: себя или меня, или болезненное сочетание и того и другого; кровавые следы на его лице из разодранных глаз вразнобой кричали об убийстве и суициде. — Фрэнки, — я мог только хрипло шептать его имя; я думал, что это на некоторое время станет единственным словом, которое я буду в состоянии из себя выдавить; по крайней мере до тех пор, пока контакт между нашими телами не будет порван, а запах секса и крови не исчезнет из воздуха. Он ничего не ответил, только взял мое лицу в свои влажные руки и потянул вниз, губы прижались к друг другу, как что-то ядовитое; это больше походило на сжатие плавящегося воска, чем на поцелуй. Полынные губы. Он, блять, убивал меня. Не было уже ничего интимного в том, как двигались наши языки; это стало практически отвратительным, его губы больше не были на вкус как кровь и сахар, а больше походили на засохшую слюну. Даже щелочь, разъедающая мое горло, была лучше этого. — Джрд, — пробормотал он, глотая слоги моего имени, превращая его в бессмыслицу, и заставляя результат отвратительно прилипнуть ко мне, как и его волосы, — б-блять, Джерард… — Что? — Липкий воздух заставил меня замолчать, становясь кислым у меня во рту. Его руки все еще были на моих щеках, потные и неприятные на моей коже. — Я н-не знаю, — прошептал он устало и беспомощно, ошеломленный апатичным грубым насилием, что произошло между нами. Я думал, что он скажет что-то более захватывающее, чем это, поэтому оторвался от его рта, перекладывая весь вес на запястья, внезапно почувствовав себя больным и страдающим клаустрофобией. — Что, черт возьми, не так с тобой, Фрэнк? — сказал я вслух, раздражение и отвращение сменились на сожаление в ту же секунду, как я это произнес. Блять. Физическая реакция была настолько очевидна, что я мог видеть каждую деталь; как его челюсть напряглась, губы задрожали, неповрежденная рука сжались в слабый кулак… Я думал, что это гнев, пока он не заговорил. — Я не знаю, Джерард, я правда не знаю, блять, я стараюсь, черт возьми, действительно стараюсь, но я только все порчу и не могу изменить это, я, клянусь богом, честно пытаюсь, но просто не могу… Я прервал его. Тошнота скручивания мой живот, плечи дрожали от напряжения, напуганный до смерти полным опустошением в его голосе, я сделал единственное, что мог, чтобы прервать неконтролируемый поток эмоций, прижался к его губам, заставляя его замолчать, с ужасом понимая, что вся это полная тотальная сокрушенность — моя вина. Я думаю, что он почувствовал горький ужас на моих губах, потому что не стал продолжать, только разорвал мой небрежный поцелуй и затих; тишина прерывалась лишь нашими дрожащими вдохами. Его руки дрожали, сложенные на груди. Ломал я его, или наоборот? Я смотрел мимо Фрэнки в запотевшее от контраста горячего воздуха в машине и послегрозовой прохлады на улице стекло. Мое дыхание стало выравниваться, но у Фрэнка было все таким же тяжелым, словно каждый вдох разрывал его легкие. Секунды мучительно тянулись, пока я наблюдал, как легкий туман конденсирует, исчезая каплями голубоватой крови. И когда слова наконец созрели в моем пересохшем горле, им понадобилось пять минут, чтобы его покинуть. — Поехали. Он нерешительно кивнул, когда я подтянулся на руках, усаживаясь на его голени, заставляя скулить от боли, пока я пытался надеть джинсы и боксеры. Когда я закончил, то перенес вес с его ног, чтобы он мог принять сидячее положение, откинувшись спиной на обивку; я полез вниз за его смятой одеждой, неохотно помогая ему одеться. Ни один из нас не произнес ни слова, пока я вытаскивал его из машины и толкал обратно на пассажирское сидение, застегивая ремень безопасности, не смея думать, каким дезориентированным он был, потерянный и одинокий в этой удушающей темноте из крови и бинтов. — Джерард. Мне пришлось заставить себя выплюнуть «что?», когда я на самом деле не хотел знать. — Не вези меня домой. Удар сердца. Решить: сочувствие, сопереживание, гнев, успокоение, агрессия… Агрессия. — Я, блять, не собирался везти тебя домой. Я собирался отвезти тебя к Майки. Майки, который, должно быть, ждет у телефона, обезумев от волнения. Дерьмо. Я захлопнул его дверь и поспешно направился к месту водителя. — Я не хочу к Майки, — произнес он хрипло, когда я завел машину. — Ага, ладно, мне плевать. — Мои слова прозвучали громче и более незрелыми, чем я ожидал. Он все же вздрогнул, даже если я звучал по-детски. — П-пожалуйста. — И куда же ты хочешь? Ко мне? — Я не мог сдержать сарказма. Последний раз, когда Фрэнки был у меня… — Нет, — промямлил он, прерывая воспоминания, — н-не снова. — Уверен? — огрызнулся я. — Может, нам стоит напиться и сделать то, что мы делали в прошлый раз? — Это было давным-блять-давно. Я просто смотрел на него, думая, чувствует ли он мой взгляд, прожигающий пепельные дыры в его коже, словно окурком. — Мы и п-похуже вещи делали после этого. — Это было не так. — Я знал, что аргумент прозвучит слабо, еще до того, как сказал: — Мы были… Мы не могли быть никем кроме друзей! Его губы не дрожали. Мои дрожали. — Сегодня… — Я запнулся. — Это было неправильно, потому что мы были друзьями? — отозвался он. — Н-но теперь это не так? — Это все еще неправильно, — прошептал я. — Я з-знаю. — Все изменилось, — сказал я обреченно. — Секс все равно не был хорошим, — хрипло рассмеялся он только с намеком на шутку, — я был слишком пьян, чтобы что-то чувствовать. — Я ненавидел тебя за это. — Меня трясло. — Я тебя терпеть, блять, не мог. — Думаешь, я не знал? Зачем я, по-твоему, принял две бутылки твоего Ксанакса на следующее утро? Я уставился на него. Я всегда знал реальную причину этого вызова 9-1-1 в семь утра, когда я сжимал телефон до побелевших костяшек, задыхаясь от эмоций, которым не названия, от осознания того, что я, наверное, убил Фрэнка Айеро; но я никогда не думал, что он в этом признается. Ложь всегда легче, и она могла позволять себе соскальзывать с его языка в течении двух долгих лет. — П-прости, — проскулил он, — я не должен был говорить этого. Разговор закончен. — Если ты не хочешь ни ко мне, ни к Майки, то куда? — спросил я устало. Усталость была и на его лице. — Не знаю. Парк? Озеро. — Хорошо, Фрэнки. — Я в порядке. Я никогда не сделаю этого снова. Ложь всегда легче.