Headlights

Мы молчали всю поездку; Фрэнк сидел, отвернувшись к окну, но не видел своими перебинтованными глазами грязного неба над шоссе; я просто наблюдал за сверкающими бликами города на мокром асфальте, чувствуя тошноту. Даже если это и было больно, мы были так чертовски близко всего час назад; плавились в одну липкую восковую массу из кожи, напряженных мышц и стучащих сердец… И теперь у нас ничего нет. Словно гребаные зомби. Призраки нашего прошлого заставляли меня чувствовать себя отвратительно, и мои руки дрожали на руле, пока я сворачивал на стоянку, откуда виднелась вода. Я не знал, мог ли я вынести еще минуты наедине с Фрэнком, но, уверенный в том, что у меня не хватит сил отказывать ему вновь и вновь. — Мы приехали, — пробормотал я, открывая дверь. — Я говорил правду, когда сказал, что рад, что ты со мной, — промямлил Фрэнки, практически неслышно, когда я расстегнул его ремень безопасности и стал вытаскивать его из машины. Его кожа была пугающе синей, освещенная лишь огнями парковки. Я не ответил, и он больше ничего не сказал, просто позволил мне провести его по наклонным камням к песчаному берегу у озера, остановившись у выветренной старой скамьи. — Садись, Фрэнк. Он сел, и я устроился рядом лишь для того, чтобы снять с нас обоих ботинки и носки, а затем в спешка встать и отойти от него и его беспомощности. — Побудь тут, ладно? Я… Мне нужно позвонить Майки. Он кивнул, лунный свет лился на его бледную кожу, выделяя темные синяки на щеках. — П-поторопись. Я уже шел по пляжу, удаляя пропущенные звонки; один, два, три, четыре… семь… Дерьмо. Я набрал номер Майка так быстро, как мог, не утруждая себя ответом Фрэнку. — ТВОЮ, БЛЯТЬ, МАТЬ, Джерард! ТВОЮ МАТЬ! Ты сказал, что позвонишь! Ты, блять, сказал, что позвонишь! — Майки! — прошипел я с дрожащей в голосе яростью. — Майки, заткнись нахуй, мне жаль! — Черт, — его голос дрогнул, — я надеюсь, что тебе жаль! Я безумно волновался! — Мы были в больнице, — ответил я неловко, — там нельзя использовать телефоны. — Вы всю ночь были в больнице?! Что, черт возьми, произошло? Фрэнки в порядке?! — Мы долго ждали, Майки! Но ты был прав, какие-то ублюдки поймали его… Выбили из него дерьмо. Они… Они порезали ему глаза. — Чего?! Я с трудом сглотнул. — Ему наложили повязки в больнице, но они не знают еще насколько все плохо. — Бог мой, — пробормотал пораженно Майки. — Бог мой. — Я уверен, с ним все будет хорошо. — Я не звучал убедительно. — О мой Бог. Боже… Где вы сейчас? Блять. — Эмм… Он немного не в себе, — ответил я размыто; говорят, если будешь близок к истине, насколько это возможно, то будешь звучать правдоподобнее, так? — Он не хотел домой; ни к тебе, ни ко мне. Я отвез его в… парк. Майки звучал обеспокоенно, почти подозрительно. — Почему, черт побери? — Он мне так сказал, — огрызнулся я. — Просто отвези его домой, Джерард, ради всего, блять, святого… — Он не хочет домой! — Я знал, нужно было поехать самому, — злобно пробурчал Майки, — я знал; от тебя никакой помощи для него не будет… Не говоря уже, что его всем нутром ненавидишь. Боже, я знал, не надо тебе доверять! — Я не ненавижу его всем нутром, — произнес я неуверенно. — Можешь просто привезти его ко мне, пожалуйста, Джерард? — Я не ненавижу его всем своим нутром, твою мать! — проорал я. На другом конце была тишина. — Ты не в себе, Джерард… Ты так же, как и он, не в себе. Я не знаю, что между вами двумя произошло, но надеюсь вы разберетесь с этим, черт возьми! Что-то плохое случилось, я же не идиот! Ты сказал, что он даже не видит, и вы по-прежнему в чертовом парке среди ночи?! — Он в порядке, Майки. Оставь меня, блять, в покое, — прошипел я и сбросил звонок. Меня еще сильнее трясло. Внезапно пляж показался оглушительно тихим, даже с ревом волн, ритмично бьющих о скалы несколькими ярдами ниже. Что я, черт побери, делаю? Я сплюнул на песок и повернулся к месту, где я оставил Фрэнки. Его там не было. Я очень долго просто неподвижно стоял, глупо глядя на сожженную солнцем древесину скамьи, на которой я его оставил дольше, чем должен был. Я заметил нашу выброшенную обувь, и мне пришло в голову искать его следы. Моя совесть, или Майки, или что-то еще, рвало меня на кусочки изнутри, я осмотрел все кругом, отчаянно ища признаки того, что могло случиться с Фрэнки. Мне пришлось напрячься, чтобы разглядеть его следы в чернильной темноте, но я увидел, что они складывались в неряшливую дорожку вниз по наклонной пляжа к воде, и мое сердце медленно похолодело, превратившись в в грубый кусок льда в моей глотке. Что он теперь решил сделать? Ужас пожирал мой грязные черные внутренности, я шел по следам, остро осознавая, что их нерегулярность означала только то, что все это время он шел шатаясь и спотыкаясь, полностью незрячий. Я достиг конца склона, осматривая воду, боясь того, что мог там увидеть… Или не увидеть ничего. Но Фрэнки стоял практически по бедра в холодных, почти ледяных, черных волнах, стоя спиной ко мне, глядя в грязную черно-коричневую бесконечную даль горизонта, дрожа всем телом. Он неряшливо закатал джинсы по колено, но ткань была все равно промокшая до середины бедра, цепляясь к ногам, как вторая кожа. Его дрожащие костлявые руки были вытянуты перед собой, мерцающие бледностью в лунной ряби бурных волн. Он пошатнулся, делая шаг вперед, разбрызгивая чернильную воду еще больше, слепо и отчаянно; неосознанно он разбивал мое сердце каждый раз, когда отвратительная дрожь проходила по его онемевшему телу. — Фрэнки! Мой голос звучал хрипло, переполненный эмоциями, почти неслышно из-за волн, бьющих о берег, но он, не смотря ни на что, услышал меня, и я видел, как он болезненно поддался всем телом на звук моего голоса. Никаких сомнений… Это была трагедия. Я наблюдал, как он неловко поворачивается и начинает беспомощно спотыкаться, идя в другом направлении, слепо пытаясь вернуться к берегу, и, не думая, я закатал свои джинсы, направляясь к нему навстречу. — Фрэнк! Фрэнки… Он свалился в мои руки, как чертово торнадо, всеми холодными конечностями, мокрой кожей и дрожащими костями, и все, что я мог сделать, это крепко схватить его за плечи и трясти еще сильнее. Нервы в моем голосе предательски выдавали страх. — Ч-что ты думал, ты, блин, делаешь? — Я п-потерялся, — прошептал он, со стыдом на губах. — П-прости.