Headlights

— Черт побери, — пробормотал я сквозь стиснутые от волнения зубы. — Ты к-кричал; я п-просто не мог этого вынести, Джер… Игнорируя вину, зарождающуюся во мне, я плотнее вцепился в его плечи, будто бы так Я мог уберечь его от разрушения, держа достаточно крепко. Все равно, что сжимать песок, наблюдая, как он ускользает из пальцев вслед за ветром. — Майки хочет, чтобы я отвез тебя к нему. Он весь напрягся, дрожа. — Нет. — Что, блять, с тобой не так? — выплюнул я, кажется, в тысячный раз за эту ночь, раздражаясь только больше от намека на всхлип в моих словах. — Я н-не знаю, — жалобно, как и всегда, пробормотал он, — Джер, — его губы были вновь прикованы к моим, и он подавался всем весом вперед, заставляя меня отступать ближе к берегу, когда он протолкнул язык мне в рот, словно кляп. — Фрэнк! — Я попытался освободиться, но его руки, плотно обернутые вокруг талии, держали меня запертым в поцелуе, и все, что я мог, это позволить ему толкать меня назад, чувствуя, как отступает вода от икр по мере приближения к пляжу. Внезапно он вскрикнул, падая всем весом мне в объятия, потеряв равновесие на скалистом дне озера. — Джерард, блять! Я не среагировал достаточно быстро, чтобы защититься от толчка; его руки все еще были сцеплены в замок на моей талии, крепко удерживая нас вместе; я тоже не удержал равновесие, падая назад, приземлившись позвоночником на мокрый песок. Его тело поверх моего, острые камни врезаются в мои лопатки, как множество хищных зубов. Слабая волна окатила нас, оставляя одежду мокрой; я выплевывал песок и ругательства, пока Фрэнки слепо хватался за ворот моей рубашки, силясь понять в порядке ли я. Он был весь мокрый и дрожал, и я мог уверенно сказать, что он был чертовски напуган. — Господи, Джерард, прости, — причитал он, проглатывая слова, — мне нужно было дождаться тебя, нужно… — Забудь, Фрэнки, — пробормотал я устало, вместо того, чтобы вновь спросить, что с ним не так. Я откинул голову назад, подложив под нее руку, смягчая укусы камней. — Д-джер. — Его глаза были скрыты под бинтами и запекшейся кровью, но по его искривленным кукольным губам я видел, что он знал, что виноват. — Я сказал, забудь. Он попытался встать, освобождая мне пространство, дезориентированный и беспомощный, но я лишь притянул его обратно к себе, зарываясь пальцами в его мокрые волосы и целуя его, потому что, очевидно, только так мы могли общаться или даже сосуществовать. В следующую секунду он рыдал; на его лице была разбавленная кровь, вода капала с его волос, передразнивая слезы, скатываясь по его щекам кровавыми ручейками; он задыхался от слизи и слез в горле, все его тело нещадно сотрясалось в моих руках, заставляя мое сердце колотиться сильнее. — Фрэнки, что не так? — Мои испуганные слова звучали глупо даже для меня. Все было не так. Он так сильно плакал, что не мог говорить; задыхаясь от боли, он давил на поврежденные глаза, спрятанные под бинтами, его синие губы дрожали, пока он беспомощно пытался составить слова. — Фрэнк! — Сырой страх и тревога слышались в моем голосе, и я понял, как сильно я хотел просто починить его. Он только продолжал трястись, его рот беззвучно двигался, кровь ужасающе струилась по его призрачно-белому лицу, и я ломался где-то внутри в миллионный раз. Давясь всхлипами, я прижимал его к себе, пока волны плескались вокруг нас, вспенивая песок. — О боже, боже, малыш, — хрипло прошептал я в пространство между его шеей и мочкой уха, обернув одну ногу вокруг него, чтобы быть ближе к его мокрому телу; отчаявшийся достаточно, чтобы полагать, будто мы действительно могли слиться в одно целое и прогнать боль прочь. Его пальцы закручивали ткань моей футболки в узлы, все тело было болезненно напряжено, его лицо было похоронено в моем плече, а я пытался только держать его так близко, как только можно, молча умоляя перестать плакать, пока прилив с меньшей силой обволакивал наши беспомощные тела, и вода начала отступать от пляжа. — Можем мы б-быть больше ч-чем друзья, Джер? — Отрывисто пробормотал он в мою шею, глотая воздух между слогами. — Ты с-сказал, что л-любишь меня. Хуже всего, что я сказал это первым. — Я не… Я не знаю, Фрэнк, — прошептал я, запинаясь, — я… беспокоюсь… — Н-недостаточно, — грубо выдохнул он, но затем, словно осознав, что зашел слишком далеко, схватил мое лицо руками, пытаясь найти мои губы своими. В отличие от него, я потерял способность сопротивляться его поцелуям, даже когда понимал, что это только чтобы сдержать слова в моем горле; я протолкнул язык ему в рот, поглаживая руками его по позвоночнику, пока он выгибался, изо всех сил стараясь не чувствовать вкус медной слюны. Бесшумно он передвинул руки с моего лица на бедра, и я, не задумываясь, перевернул нас, прижимая его спину к камням всем своим весом; вспышка боли на его лице так быстро сменилась стоном, сорвавшимся с губ, что я претворился, что не заметил ее. — Ох, Господи, просто дотронься до меня, Джерард… — Фрэнки, черт, Фрэнки… Я целовал его сильней и сильней, заставляя его подстраиваться под меня; наши губы сминали друг друга жадно, жестко, опасно, так, как мы оба хотели; пока ветер не отогнал прилив вниз с пляжа, оставляя нас дрожащими и открытыми на влажном, темном песке. Я знал, что Фрэнк замерз, так как его щеки приобрели голубоватый оттенок, поэтому, наконец, заставил себя подняться с искалеченного тела, поднимая его за собой, и направиться по скалистому склону к месту, где мы оставили обувь. Не знаю, как мы добрались обратно до машины, оба мокрые и продрогшие в холодном воздухе летней ночи, но Фрэнк стоял здесь, разрушенный в блеске фар, с выпирающими костями, словно под рентгеном, и я взял его руку, пристегнул ремень на пассажирском сиденье, и стал заводить машину, совершенно не сомневаясь в том, что везу его домой. Последствия были так далеки от нас теперь, что мы были снова не в себе. Подъезд, пассажирская дверь, ремень безопасности, переплетенные пальцы, порог, лестница, коридор, спальня, и он снова был в моих руках, сбив стопку компакт-дисков с моего комода с громким стуком, когда я толкнул его на плоский матрас и оседлал его бедра, заставляя выдохнуть. — Мы у тебя, да, Джер? — пробормотал он с тревогой. Я немного замедлился, стягивая его мокрую футболку с влажной кожи груди, снимая ее с головы, стараясь быть аккуратным. — Да… Он что-то проглотил, возможно кровь, и двинул бедрами, отреагировав на изменение темпа. — Н-не останавливайся. Я расстегнул молнию на его промокших джинсах, стянул тяжелую от воды ткань с его бедер, чувствуя озноб по всему телу от вида его чертовой идеальной фарфоровой кожи, разбиваясь, как он и хотел. Он пах мокрым песком и озерной водой, и я понимал, что теряю контроль, отчаянно желая поиметь его… жестко. — Боже, Джерард, — задыхался он, — просто трах… — Заткнись, — прошипел я, боясь, услышать это; мой голос внезапно наполнился ядом, пока я сжимал его бедра. — О, это заставляет тебя чувствовать в-вину, когда я веду с-себя как ебаная ш-шлюха, которой и являюсь? — вздрогнул он и прошептал так тихо, что я почти не мог расслышать. Мое сердце пропустило три удара, потому что язвительность его тона не смогла коснуться дрожащих, покусанных губ, и он выглядел ужасно сломанным, лежа подо мной на кровати. Очередная волна беспомощности захлестнула меня, практически парализовав мой разум. — Хочешь остановиться? — поспешно пробормотал я, внезапно смущаясь и теряясь. Поступал ли я правильно или нет? — Нет, — простонал он, — нет, пожалуйста, я больше не буду. — Я не это имел в виду, — пробормотал я, ужасно себя чувствуя, потому что не было и толики сарказма в его голосе, — если я сделаю тебе больно… — Я хочу этого! — прокричал он хрипло; слова разрывали его маленькое тело, словно огонь, раня и меня. — Я, блять, хочу, чтобы ты сделал мне больно! Почему ты не можешь просто… П-просто, б-блять… Он сорвался на сухие рыдания, пытаясь закрыть лицо руками, несмотря на то, что на одной их них был гипс. Но я перехватил обе руки, прижимая их к влажной ткани моей футболки, уверенный, что он мог чувствовать, как мое сердце стучит под его пальцами. — Фрэнки, — прошептал я, слезы начали обжигать глаза, — зачем? — Я… Я не з-знаю, Джерард; разве это имеет значение? Я просто хочу… — Есть разница между жестким сексом и действительным причинением боли, Фрэнк! Тишина. — Фрэнки… — Почему мы такие, Джер? — всхлипнул он. — Я… Господи, я не знаю, — мое горло было опухшим, — ты разбиваешь мне сердце. — Прости… Я обернул руку вокруг него и придвинул его ближе, он прижался к моей груди, словно бумажный мальчик-оригами, позволяя мне претвориться, что я защищаю его, хотя мы оба знали, что единственное, чего нам стоит бояться, это мы сами и грех. — Это не твоя вина, малыш, — прошептал я ему на ухо. Это никогда не была твоя вина.