Headlights

— Я заглажу с-свою вину, — захныкал Фрэнки с внезапной решимостью в голосе, — обещаю, это будет стоить того. — Фр… Прежде, чем я успел спросить, что он имеет в виду, его губы врезались в мои, отвлекая меня на секунду, когда я осознал, что он переплел наши ноги. Он был уже на мне, неловко стягивая мою рубашку с головы, ослепляя меня на мгновение, мурашки срывались с моей кожи в комнату с кондиционированным воздухом. Он сидел прямо на моих бедрах, и я задыхался. — Господи, Фрэнки… Он пытался расстегнуть пуговицу на моих мокрых джинсах, резко дернув молнию, стащил их вместе с влажными боксерами, оставляя забытыми где-то в подножье кровати. Он надрывно дышал с ужасом, который я не понимал, пока он приподнимал тело, стараясь расположиться на мне, исходя из слепой удачи. — Фрэнки… Здесь. — Я положил руки на его ушибленные бедра, позволив мне направлять его дрожащее тело вниз по моему, он плотно поджал губы, как я надеялся, от нервов, а не от страха, когда я скользнул в него. — Я не очень хорош в этом, Джер, — тихо пробормотал он, заставляя меня мгновенно почувствовать себя неудобно. Что можно ответить на это? — Не… Ах, не делай ничего, чего не хочешь, — автоматически ответил я; слова лживые и по-книжному идеальные. Он захлебнулся вдохом, в котором был слышен горький смешок. — Ох, я не буду. Я хотел убедить его, что это не имеет значения, что все в порядке, но ощущение того, что я был в нем, просто, блять, сводило меня с ума, и все, что я смог — выдавить из себя несчастный стон. Он получил сигнал, сжав руки на моих плечах, он медленно начал поднимать бедра, пока наши тела не были лишены контакта, распаляя меня еще больше, а затем он обрушился на меня с такой силой, что я едва мог видеть его губы, распахнутые в резком крике, сквозь пелену искр и звезд. — О, Господи… — С-сделать так снова? — Фрэнки ухмыльнулся, красноречивая дрожь в его голосе выдавала то, что он почувствовал тоже самое, что и я, чем бы это ни было. — Ебать, — выдохнул я, — да! — Будь громким, — прошептал он. Несколько неловких секунд ушли на то, чтобы я осознал, что он просит звуковой поддержки, потому что, блять, не может видеть, но я не успел почувствовать знакомую волну жалости, так как он вновь двигался, еще сильнее опускаясь на меня, чем прежде, заставляя задыхаться, пока он наращивал темп. Мне нравилось это. Это было грубо и опасно, и вспышка агонии, скорее эмоциональной, а не физической, но, возможно, и все вместе, отражалась на лице Фрэнка каждый раз, когда я двигал бедрами, или он опускался на меня. Но боль была тем, чего он хотел, в любом случае было слишком поздно, чтобы задумываться. Я не собирался позволить ему прекратить то, что он делал со мной сейчас. — Оу, — прохныкал он тихо, когда я сбился с ритма, подняв бедра, очевидно, причинив ему боль, которая мгновенно послала разрывающую волну сожаления мне. — Фрэнки, малыш… — Я в порядке, — промямлил он, как всегда, ложь. Я попытался сесть, все еще похороненный в нем. Он захлебнулся вдохом, когда я поменял нашу позицию, переворачиваясь, пока он не был подо мной. Его губы дрожали, и я осознавал, что он думал, что вновь все испортил. — Я не хочу сделать тебе больно, — честно прошептал я, — найди кого-нибудь другого, кто порвет тебя. Трахнись с Бертом или… Фрэнк вонзил свои короткие ноготки так глубоко в мою кожу при упоминании этого имени, что я понял, какую ошибку совершил, но сожаление обрушилось на меня только тогда, когда я уже не мог этого изменить. Я не знал, что он собирался ответить, но, когда я увидел, как начал двигаться его рот, я позволил отчаянию взять верх надо мной, и с силой толкнулся в него; он откинул голову назад, а слова погасли на его распухших губах. Он простонал, даже не потрудившись бороться, возможно, такой же измученный, как и я; он приподнял бедра в попытке попрошайничества, тяжело дыша. — Джи… Ему не нужно было умолять. Трение заставляло меня чувствовать себя так невъебенно хорошо, и мягкость внутри него, когда он подавался мне навстречу, я быстро наращивал ритм, игнорируя тошнотворный прилив крови к голове, от которого вся комната кружилась. Наша кожа была горячей и мокрой, пропитанная озерной водой и потом, и я с трудом мог сказать, где заканчивается Фрэнки, и начинаюсь я, без остатка погруженный в его запах и все ощущения, потерянный и наркотически опьяненный, горящий изнутри без какого-либо самосознания. Клише о занятие любовью и обычным трахом еще никогда не было таким правдивым; это не было притяжение, это было быстро и грубо: бессмысленный половой акт. — Матерьбожьяблять, — невнятно произнес Фрэнк; казалось, он снова сверху, но я не был уверен, и я не ответил; не понял, пока он снова не простонал, на сей раз отчаянно, почти кончая; теряя контроль. Я еще не чувствовал этого; хоть мои руки и дрожали от столь долгого поддерживания его, но я толкнулся в него снова; один, два, три, четыре, пять… Грубый стон нашел выход из горла Фрэнка, оставляя его горячие, приоткрытые губы дрожащими, а все тело напряженным. Соленая кровь и пот раскрашивали его идеальное лицо мрачными полосами, он схватился за мои плечи с такой силой, что я подозревал о неизбежности синяков. — С-сделай что-нибудь, — прошептал он. Я толкнулся в него сильнее, чувствуя, что он разбивается, как стекло. И затем. Боже. Я кончил, выкрикивая его имя; в полном неведении, что он тоже кричал мое, в полном неведении, что это его мышцы, толкнувшие меня на край, сжимались вокруг меня, пока он кончал. На сто ебаных процентов сконцентрированный на себе, пока мое тело содрогалось, пока вспышки электричества проходили сквозь мои кости, словно я был подключен к оголенным проводам. Я был пьян, раздавлен, ослеплен и летал; и никогда-никогда-никогда не собирался спускаться на землю. Я был… Я лежал на нем, на липких, влажных простынях, хватая воздух, как рыба, выброшенная из гребанной воды, подавляя желание вырвать от густого самоубийственного вкуса его крови в моем горле. Моя грудь вздымалась, как при сердечном приступе; ожидайте прибытия скорой для оказания лицемерной помощи в чрезвычайной ситуации, которую вы устроили. Он устрашающе неподвижно лежал в куче своего разбитого стекла, спокойный в резком контрасте с моим послеоргазменным вздрагиванием. Его голова наклонена немного назад, из пореза на его губах, оставленном моими зубами, сочится кровь, прокладывая дорожку по острой линии челюсти. Он был таким недвижным, что на секунду я испугался, что нахуй убил его. Я не мог понять, дышит ли он, казалось, он расходится по швам передо мной, как жуткая кукла. — Фрэнк, — мой голос бы хриплым и надломленным, он дернулся, услышав меня. — Д-да? Я колебался. — Ты в порядке? — Да. — Фрэнки? — Да? Раздражение и тревога затопили мою грудную клетку. — Ты не выглядишь счастливым! — Я должен чувствовать себя счастливым после секса? — Ему удалось найти силы для ухмылки; такой резкий переход от полностью оскверненного до саркастичного был почти болезненным. — Типа того, — сказал я. — Это было здорово, Джер. — Не лги мне. — Я не лгу, — соврал он. Моя грудь сжималась все сильнее, и я подумал, что было бы довольно иронично, если бы у меня случился настоящий сердечный приступ прямо здесь и сейчас. Может, это было просто разбитое сердце. Типа того. Он что-то нечленораздельно пробормотал, расслабляясь, и я пожалел, что не трахнул его до потери сознания. Нам необходимо было поговорить, но разговоры заканчивались, когда мы прыгали друг на друга, буквально вцепляясь в глотки. — Фрэнки, — вздохнул я, проводя пальцем по его щеке, — Фрэнки, малыш… Его рука взметнулась вверх и поймала мою, напугав меня. — Я люблю тебя. Эти три отвратительных слова. Все снова и снова.