Headlights

Я еще никогда не испытывал такого острого желание закричать; стоять здесь, вцепившись в его плечи до тех пор, пока мои пальцы не потонут в его плоти, и просто кричать, кричать и кричать, пока глотка не пересохнет, а из носа не пойдет кровь, пока легкие не окажутся в горле, душа меня до полного разрушения. На секунду мне показалось, что все так и было: губы Фрэнки сложились в очередную идеальную «о», мои пальцы встретились с косточками в его плечах, и густая кровь пролилась из ран, что я оставил в нем, окрашивая его рубашку. Но комната тошнотворно повернулась, и я понял, что я всего лишь прижимал его к себе, дрожащего, льнувшего ближе и абсолютно неосведомленного в том, что я терял контроль. Гребаный ад. — М-мне нужно покурить, — пробормотал я, отталкивая его, в спешке выпутываясь из рук. — Господи, мне чертовски нужно покурить. — Ты не можешь курить здесь, — промямлил Фрэнки. — Тогда я, блять, пойду наружу, — выплюнул я, внезапно переполненный необоснованным гневом. Я вышел за дверь, автоматически выключая свет и мгновенно оказываясь в темной прихожей, совершенно дезориентированный. — Джерард, пожалуйста… Подожди! Я слышал, как Фрэнки прохныкал в черном, как смоль, пространстве позади меня, но я уже ушел. Я плотно закрыл входную дверь и опустился на бетон, благодарный за обволакивающую темноту и милостивое отсутствие света крыльца, так болезненно расчленявшего Фрэнки, когда мы только приехали. Я все еще дрожал, вытаскивая сигарету из помятой пачки, и раздражающее осознание того, что есть что-то похуже никотиновой зависимости, наполняло меня, пока я выдыхал изо рта дым, ускользающий неаккуратными спиралями. Хоть боль, смутно пульсирующая в висках, и начала отступать, но нельзя было отрицать, что что-то все еще было не так. Я дрожал, как изношенные провода, переполненный необходимостью к разрушению, как сошедший с рельс поезд, горящий синим и белым пламенем во время взрыва. Это был мой гребаный электрический стул. Я протащил сигарету зажженным концом по всей поверхности крыльца, пока она не потухла, оставив за собой след пепла и табака. Мои руки так сильно дрожали, что я даже не мог больше курить. Мои мысли были как электрические провода: концентрация убивала, и, о Господи, я ненавидел то, что Фрэнк Айеро мог сделать со мной даже на таком чертовом расстоянии. Он убивал меня, не было и тени сомнения на счет этого. Может быть, он убивал и себя тоже. Может, это была гонка — кто развалится на части первый. Фрэнки был сломлен, но это я сидел на крыльце Майки в полном одиночестве и темноте, болезненно напряженный и на грани полного, блять, краха. Ну, так что? Я выигрываю? У меня не было времени решить, так как именно в этот момент щелкнул свет, мгновенно ослепляя меня, и грохот от открытой Майком входной двери отразился эхом в темноте. Неприкрытая ненависть и недоверие вертелись на его лице. Я вскочил на ноги, удар двери был такой сильный, что я думал, что это мое сердце взорвалось под ребрами, оставляя краснеющую кляксу расползаться по нитям рубашки. Лучи света крыльца проходили сквозь меня, оставляя под рентгеном глаз Майки. Я знал, что он видел всю ложь, из которой я был сделан, переплетающуюся с трещинами по всему моему скелету. Всю ту ложь, которую сказал мне Фрэнки, и которую я так бережно сохранил, чтобы уверить нас обоих, что все это не было ебаным геноцидом. — Что, черт возьми, не так с тобой? — закричал Майки, злее, чем когда-либо. Он сделал шаг веред, и я мог различить Фрэнки позади него. Его лицо было напряженным и бледным, окровавленным там, где должны быть слезы, Майки крепко обхватывал его татуированные предплечья, но он не произносил ни слова. — О чем ты нахуй думал, оставляя его одного в темноте? — Он н-не может видеть, — тупо отозвался я, бесполезно пытаясь защититься. — Нет, блять, не может! — прошипел он, наконец отпуская руку Фрэнка и выходя на крыльцо. — Что я, черт побери, должен был подумать, найдя его плачущим… или истекающим кровью в полной темноте в ванной, Джерард?! Как вообще можно ненавидеть его настолько? — Я не ненавижу его! Майки просто смотрел сквозь мой выставленный напоказ скелет темным и непоколебимым взглядом. — Фрэнки… боже, Фрэнки. — Мой голос был хриплым и отчаянным. — Фрэнки, пожалуйста… Скажи ему, что я не… не н-ненавижу тебя, Фрэнки! Дрожь прошла через его позвоночник, и я понял, о чем только что попросил его. Я либо любил его, либо ненавидел. Ничего среднего. Никаких оттенков серого. О мой бог. — Он не н-ненавидит меня, — прошептал Фрэнки; несвязные, затапливающие душу слова, вырывались из его немощного тела, разрывая гребаные внутренности до крови. — Мы… мы, — он подавился, — Майки, я думаю, он любит меня. Майки уставился на него. Я думал, что он выпихнет Фрэнки под свет крыльца, чтобы прочитать ложь, лежащую под всеми его ранами. — П-пожалуйста, — всхлипнул Фрэнки. Я не знал, о чем он просил. — Я знал, что ты был еще тем придурком, — незамедлительно обратился ко мне Майки, его голос дрожал. — Господи, Джерард, ты хоть представляешь, что, мать твою, наделал?! — Майки… — Нет. Нет, я, блять, не хочу это слушать. Ты его не любишь; это не любовь! Любовь это не… это. Это отвратительно, Джерард. Это неправильно. — Нет, — сказал я и, согнувшись пополам, вырвал на бетон. — Ебаный в рот, — пробормотал мой брат и отступил назад. — Джерард? — прохныкал Фрэнки, скорее всего догадавшись, что произошло. — Джерард, ты в порядке? Я не ответил, только снова сблевал; из меня выходила только жгучая желудочная кислота, потому что я уже давно не ел. — Происходит что-то ужасно неправильное, — несчастно пробормотал Майки вполголоса, обращаясь больше к себе, — о боже. Мои колени подогнулись, и следующее, что я осознал — я лежал на твердой поверхности крыльца, и перед моими глазами вертелись и мерцали огни и размытые лица, словно летающие яркие искры. Это мой электрический стул. Большинство из людей, приговоренных к смертной казни на электрическом стуле говорили что-то остроумное перед смертью: «жареная картошка по-французски» — Джеймс Френч, или «запеченное яблоко» — Джордж Эппл*, но мне вот не было смешно. — Черт, — я услышал бормотание Майка и почувствовал руки на своих плечах, догадываясь, что он пытается затащить меня в дом, а Фрэнки плакал и кричал что-то вроде «Пошел ты, Джерард, я н-ненавижу тебя за то, во что т-ты меня п-превратил» сквозь свои несдержанные рыдания, и я не мог понять, что натворил. «Вы, сукины дети. Передайте мою любовь Матери». Фрэнсис Кроули.