Демон мой. (Vita in memoria. Memoria est, quae definit nobis.)

Даниил Глебов. Тьфу. Мартышка конопатая. Как ему доказать, что выглядит это более чем странно, хорошо хоть на улицу морду не мажет, только вечером и когда мы вместе куда-то идём. К бандане-то я привык почти сразу. Идея о том, что он волосы сбреет, меня точно перекосила - с хрена ли? Лысый рыжик... Я бы уржался до коликов. А так - вполне сносно. Если не представлять на месте плотно облегающего голову платка рыжие вихры, то - нормально. А веснушки... ну - прикольно так. И шея у него теперь такая... Длинная, беззащитная - как у девушки. Тля. Я фетишист по этой шее. Так удобно держать её в ладони, сжимать, гладить большим пальцем кадык. Очерчивать линию челюсти. Целовать запрокинутую голову в подбородок. Но... только не в губы. Я с этим психиатром-недоучкой сам психом стану. Раньше не мог уснуть, зная, что он сопит за стенкой. Теперь не могу сомкнуть глаз, если его нет под моим боком. Могу заснуть, только подгребая его под себя, уткнувшись в эту долбанную конопатую шею. Её он точно тональником не мажет, как и уши. И всё остальное тело. Его тело. Идея запаковать в одежду поплотнее тоже понравилась - нечего выставлять свои крапчатые мослы всем на показ. Но в такую жару точно сковырнется в джинсах. Поэтому затащил в магазин и заставил купить светлые летние брюки и пару лёгких рубашек с длинным рукавом. Как в паранджу одел. Днём одеваю - ночью раздеваю. Хочу чувствовать его кожу под своими руками. А бандану он бы и ночью не снимал, если бы можно было. Но мне нравится, как пахнут его волосы, и запускать в них ладони, накручивать пряди на пальцы. Тянуть, дёргать, перебирать после... после того, как был в нем, с ним. И покраситься я ему не дал. Ни в какой цвет. Все равно будет бесить, я то знаю, что он - рыжий. Везде - от паха до кончиков светлых ресниц. Хорошо хоть не допёр их покрасить, с него станется. И самое странное то, что с ним можно нормально общаться. Даже есть общие темы для разговоров: фильмы, музыка. Рыжик, как оказалось, вполне адекватный тип, когда не строит из себя озабоченного мазохиста и не подбивает меня на разврат. Только я сам уже набиваюсь. Пролез все-таки гад под кожу - хочу его. Рыжий, рыжий. Конопатый... Я убью его... Когда-нибудь точно. Не лопатой - этими самыми руками. Сдавлю шею слишком сильно и сдохну потом сам. Потому, что без него уже не смогу. Без этого психа-мазохиста, который позволяет мне всё. Абсолютно. Он же не понимает - дорвался до запретного и не обращает внимания на опасность. Мать что-то подозревает, но молчит. И его родители тоже часто с визитами заваливаются - особенно отчим. Но Тимка его дальше порога не пускает. Все разборки только в коридоре происходят. Любовь Витальевна - мать Тимура чаще отзванивается, пытаясь выпытать у меня, что за девушка у Тимурчика, и почему он не приходит на выходные. А как ей объяснить, почему парень в такую жару ходит, как девка из гарема - в платке и закутанный в одежду по горло? Уже не веснушки прячет - синяки. Тимка охнул и покачнулся на стремянке, пытаясь удержать коробку, и я метнулся к нему, подхватывая рыжего - пусть с ним, с вещами, эта падла конопатая дороже. Коробка кокнулась об пол, рассыпав свое содержимое. А я приземлился на пятую точку, удачно уложив Тимура на свою тушу. Хватит с него тех синяков, которые я ему ставлю, когда срываюсь во время секса. - Мой заботливый демон, - Савельев завозился на мне, переворачиваясь к лицу своей тонально зашпаклёванной рожей. Называет меня демоном и не понимает, как близок к истине. - Ну и вид у тебя, рыжий. Тимур сдул с носа воображаемую прядь и улыбнулся. Лето закончилось, учёба и осень только начинались. Причем осень сразу и резко - затяжными дождями и промозглым холодом. И тут внезапно оказалось, что у нас сломалась вешалка в прихожей - рухнула под тяжестью повешенных на неё курток, рассыпаясь рассохшимися планками. И моя гениальная идея привела нас с конопатым в квартиру моей матери - пошарить на антресолях, где, как я помнил, была спрятана всякая рухлядь, и я точно видел полку-вешалку. За которой и полез Тимка, как самый изворотливый из нас двоих. Лежать так, изображая из себя матрац для рыжего, было даже приятно. С некоторых пор он меня странным образом перестал раздражать. Я даже почти курить бросил. И не потому, что нервничать в его присутствии перестал. Просто он вот старается, а я? Захотелось тоже что-то приятное сделать. И потом, он всегда морщился от запаха курева. Хотя я так ни разу его и не поцеловал полноценно. Но - все-таки, иногда... почти... Может быть потому, что он теперь мой рыжий? Собственник я. - Рыжий, хватит разлёживаться, скоро мать придёт. А тут бардак. Я же не сказал ей, что зайдём. Подымай задницу. Шлёпнул Тимура по откляченному заду и замер, оставив там ладони. Уютно так вот... Моё. - Вот Светлана Андреевна удивится - мы на полу. Ты мой филей гладишь. - Прикуси язык и поднимайся, язва. Кое-как соскреблись, попутно полапав друг друга, и я вздохнул, окинув взглядом разбросанные кругом вещи: какие-то книги, тетради. Игрушки мои старые. Альбомы с фотографиями. Один из них Тимка приватизировал и, усевшись на полу по турецки, стал листать. Я же начал собирать вываленное сокровище в помятую коробку. - Даня, а это что? Тимур ковырял небольшую прямоугольную коробку из-под обуви, перемотанную пластырем с надписью: "Третья-клиническая психиатрия. Доктор И. П. Званцев". - Фамилия, как у нашего декана, и инициалы. Тяжелая. - Не помню я такого барахла. Дай-ка, - выхватив коробку из рук рыжего, я содрал крышку, - интересно, что там мать прячет? - Брось, не стала бы твоя мать ничего от тебя прятать, - голос у Тимки какой-то странный, настороженный. - Фигня какая-то, - я рассматривал плотно утрамбованные в коробку диски, на каждом была подпись. Все даты объединялись тем злополучным месяцем, который напрочь выветрился из моей головы. Плюс немного более поздних с интервалами в две-три недели. Прямо как те дни, когда она меня к мозгоправу водила. - Дань, может не надо? Придёт Светлана Андреевна - спросишь. - Да не очкуй, рыжий, глянем просто и всё тут. Тимур почесал голову, бандана явно ему уже надоела, но парень не решался снять так удачно найденное прикрытие для своей шевелюры, да и тональник меня теперь не раздражал. Если не видеть конопатой рожи, то вполне можно притвориться, что Тим не ры... Забыли, не вспоминаем тему, а то мало ли что. Зайдя в комнату матери и включив её ноут, я, выбрав один из первых по датам дисков, дал ноуту его заглотить. Вначале шла убористая рябь, как это обычно бывало на старых записях с допотопных камер, а потом весь экран заняло очень знакомое лицо. Будто я смотрел в зеркало и видел там себя, только лет в восемь. Лицо-то моё, но вот выражение на нем. Я никогда не помнил себя таким забитым и раздавленным. Затравленное выражение дополнялось повязкой на голове и запавшими глазами с черными кругами под ними. Пацан на этой записи был мною и не мною. - Данечка, - мамин голос за кадром звучал сдавленно, так, будто она рыдала, - доктор ничего плохого не сделает, просто слушайся и будь хоро... Остаток фразы утонул в моём истеричном хихиканьи. Снимающая всё это камера дала "отъезд", и я увидел, как пацан, бывший мною много лет назад, мелко затрясся и впился пальцами в подлокотники кресла, на котором сидел. Второй голос был мне не знаком, но от него веяло уверенностью и силой, мужчина успокаивал, но нёс при этом какую-то тарабарщину про облака в солнечный день, про то, как я просто вижу очень страшный фильм, но меня самого там нет и бояться нечего, ведь всё можно остановить и уйти. Это просто фильм ужасов. - Что ты видишь Даниил, в прошлый раз ты говорил, как твой дядя играл с тобой. Вспомнил ещё что-то? - Он говорил, что если я буду хорошим мальчиком, то никто не узнает. Он сказал, что больно не будет, просто это такая игра. - И часто вы так "играли" с твоим дядей? - голос за кадром выделил слово "игра" многозначительным нажимом. - Почти каждый вечер, как мама уехала, но не так. Так я не хочу, это больно и гадко. Мне противно, когда он лезет в рот своими руками и когда трогает во мне. - В тебе? - Он совал пальцы. Он сказал, что так надо. Это такая игра. Просто игра. Но потом было больно. Мама! Мне больно, он слишком большой. Я не хочу. Мама... МАМА! На экране стоп-кадр, в моей руке сплющенным комком мышь, а её пластиковый корпус своими осколками впился в кожу и мясо под ней. - Даня, не надо. Это уже не с экрана, это за моей спиной. Мышцы, как деревянные, и повернуться, что бы рассмотреть говорившего, чертовски трудно. Но я оборачиваюсь и вижу Тимура. Парень стоит немного поодаль, положив ладонь себе на горло и сипит, смотрит на меня расширенными глазами, в которых ужас. - Заглохни, тварь. Голос не мой. Чужой, глухой и холодный, а пальцы уже легко скользят по сенсорной панели и шоу продолжается. Всхлипы матери, и я, впившийся маленькими детскими пальчиками в подлокотники этого проклятого кресла. Этот пацан - тот, который "Я", дышит через раз, смотрит в пустоту абсолютно чёрными глазами и дрожит. А я не помню, нихрена этого не помню. Не было такого. Нет. Это не я там, такой мелкий и беспомощный. И опять голос доктора, его слова про море и волны, что уносят в спокойствие. Тихий такой голос, вкрадчивый. Убаюкивает, но спать нельзя. НЕ СПАТЬ! Но ребёнок засыпает, закрывает свои ненормальные глазки и дышит размеренно, даже начинает улыбаться во сне. Зато меня настоящего начинает бить нервная дрожь. Руке липко от текущей из порезов крови. Новый диск запихивается в нутро ноута, пачкая девайс темными пятнами, но всё это пустяк, и я смотрю на меня более взрослого. Это "я" спит лёжа на кушетке и знакомый голос доктора успокаивает, обволакивает, приказывает расслабиться. А потом я слышу голос матери: - Доктор, вы поможете? Он начинает вспоминать. - Прошло четыре года, - сомнения в голосе врача слышны отчётливо. - У вашего сына была очень сильная эмоциональная травма. Он почти убил человека. - Насильника. - Но это не отменяет факт того, что он сделал. Как мне известно, брат вашего мужа остался жив, но вы на него не заявили. Почему? Он изнасиловал вашего сына, а вы - простили? - Он моему мужу неродной, сводный. А его отец, мой свекор, полковник милиции. Не вам мне рассказывать, что он весь этот город в кулаке держит, я ведь заявила, но дальше приемной бумага не ушла, а дежурного, который моё заявление принял, в тот же день перевели в какой-то "хазрюпинск" с понижением в звании, у него дети. Их кормить надо. Пусть он в аду горит вместе со своим сынком, хорошо хоть муж этого не видит, погиб за год до этого. А Даня отомстил, детей у этого урода никогда больше не будет. Помогите. Мы уедем, моему сыну не нужны кошмары. Не надо ему портить жизнь воспоминаниями о этой падле. Прошу вас. - Моя методика недостаточно апробирована, могут быть непредсказуемые последствия, но если вы считаете, что так для парня будет лучше... И, все же: "Vita in memoria. Memoria est, quae definit nobis*". Но не в вашем случае. Хорошо, я возьмусь, но если что-то пойдет не так... - Спасибо. Спасибо. Если что-то не так. Оно и не так. Всё не так. Эта моя зацикленность на рыжих, вот что не так. Вот почему - желание пинать ногами и душить гниду, пока не захрипит, цепляясь пальцами за мои руки. Убить рыжую падлу, что лезла в меня, называя "хорошим мальчиком". - Даня... - Ненавижу. Гнида рыжая, - тихая ярость застилала глаза и попавшееся на пути мягкое тело полетело в стену, без объяснения. - Убью суку!