Демон мой. (Vita in memoria. Memoria est, quae definit nobis.)

Тимур Савельев. Перезвон в голове стоял, как от колоколов в краеведческом музее. Надо бежать за ним. Звонить кому-нибудь. Кому? Надо мать предупредить или отчима... - Кто здесь? Я вызываю полицию! От звука голоса матери Дани я дёрнулся, сжав раскалывающуюся голову руками. - Тимур? Что ты тут... А где Даниил? Руки женщины обшаривали мой затылок, которым я приложился об косяк, и остальное тело на предмет повреждений. Это он меня так? Удачно-то как. Вот что значит отодвинул со своей дороги, так отодвинул. Он же смотрел прямо на меня, но - как на пустое место. Даня был невменяем. Холодный, спокойный, но с перекошенными губами и горящими ненавистью глазами - ДЕМОН. Ведь он видел... - Светла... - язык заплетается, - он видел. - Что видел, кто? - Даня видел записи. - Ох... Женщина метнулась в комнату, потом обратно. Схватила свою сумочку и высыпала её содержимое на пол, выхватывая оттуда телефон и ключи. - Быстро, на выход. Меня мутило, но ноги передвигались быстро. Уже садясь в машину, мать Дани выматерилась: - Звони матери. Скажи, чтоб не выпускала Вовку из хаты и не открывала дверь. Никому! Я набирал номер снова и снова. Экран телефона расплывался перед глазами, цифры мельтешили, складываясь в дурацкие надписи. Никто не отвечал. - Набери Даниила. - Бесполезно. Его телефон в куртке остался, а она на вешалке в вашей прихожей. - МАТЬ! - женщина врезала руками по рулевому колесу. - Какого хрена вы полезли туда? От вас, рыжемордых, одни проблемы. Ну почему он тебя раньше не прибил, а? Как, тля, вы с ним ужились? - А вот так! Не орите, у меня голова раскалывается. Просто... я... мы... Я не знал, как рассказать разъярённой женщине, что её сын именно этим и занимался - убивал меня почти каждую неделю, а я от этого впадаю в экстаз. Сам подставляю горло, жду этого мгновения с предвкушением и не хочу, боюсь хоть что-то менять. Лечить меня надо. Но - поздно. - Ясно. Эти засосы и синяк, его рук дело? - мы притормозили на светофоре и Светлана Андреевна кивком указала на мою грудь. Проведя рукой по рубашке, я обнаружил, что её ворот расстёгнут. Наверное она расстегнула её, когда меня осматривала. Синяки старые, уже сходят. И на шее тоже, как и засосы на ключицах. В последнее время мы были... более осторожны, если можно так это назвать. - Да, - чего отпираться теперь. Уже всё что можно она увидела, а сопоставить факты для такого умного человека как Светлана Андреевна - дело пустячное. - Он тебя... Бьет? Первая попытка. Мимо. - Нет... мы с ним... - Спите. Вот, теперь в яблочко, господа присяжные заседатели. Приговор подписан и обжалованию не подлежит. В салоне повисла неловкая тишина. Мы с матерью Даника не смотрели друг на друга, я только боковым зрением увидел, как она кивнула своим мыслям, и повернула ключ в зажигании. Машина снова тронулась, и разговор продолжился. Надо было как-то всё ей объяснить. Но как? - Я сам этого хотел. Он - мой. - Хотел он. Я стольким пожертвовала, что бы мой сын никогда не вспомнил о том кошмаре и тут являешься ты. Рыжий - почти такой, как он тогда. Данила смотрел на Володьку с восхищением. Ластился, радовался его приходам. Он всегда был неравнодушен к таким вот... конопатым. С детского сада. Млел от них. А тут - герой, бывший военный. Данила просто сиять весь стал, когда твой отчим остановился у нас на пару недель, как он сказал - перекантоваться, пообвыкнуться. Даниила же тянуло к этой рыжей мрази, как магнитом, а я - дура, решила, что это даже хорошо. Муж умер. Так хоть его брат парнем займётся. Занялся... Я уехала на семинар, а он... он... Мы съехали на обочину и Данина мать закрыла лицо руками. - Я вернулась как раз в тот день. Открываю дверь, а там. Кровь везде. Даник его ножницами в пах пырнул. Маникюрными. Душил потом, но ведь слабый - мальчишка ещё. Что он против обученного в спецназе бойца. Твой отчим его даже с дырой в теле отбросил и попало головой на угол шкафа. Крови было много. Руки у меня опустились, женщина выпрямилась и выдохнула, вновь начиная рассказ: - Володька выжил, хоть и потерял много крови. Отец его долго с ним не разговаривал, но - что поделаешь. Своя кровь. Сын ведь. Да и позор такой на всю семью сразу. Родной сын внука изнасиловал. Опять же, свёкр шишкой тогда крупной был. Прямо как твой отчим сейчас. Да и времена другие - такое пятно не отмыть ни с Даниила... Ни с кого. Заели бы. Дело замяли. Данька провалялся в больнице неделю, не приходя в сознание. Сотрясение мозга. Амнезия. Я уже думала не вспомнит. А потом, лет в двенадцать, воспоминания стали возвращаться. Он кричал во сне, звал меня, а я ничем не могла помочь. Ничем. - И тогда вы обратились к профессору Званцеву. - Это теперь он профессор. А тогда работал в третьей клинической психиатрии. Он согласился испробовать на Даниле новый метод регрессивного гипноза. Стёр все воспоминания о тех днях и о Савельеве в целом. Даня ожил, стал почти таким, как раньше. Но потом... - Стал вымещать свою агрессию на рыжеволосых и геях, - я закончил за Светланой Андреевной, - а ведь у него почти получилось от этого избавиться. Он даже со мной не вспоминал почему ненавидит таких, как я. Да и... уже не так резко реагировал, - я невольно поправил бандану, проверяя не выбилась ли прядь. - Простите. Это из-за меня всё. - Повинную голову меч не сечет? Глупо. Ты ведь с ним живешь... жил рядом. Не боялся? - Я тоже с отклонениями, - вопрос женщины вызвал у меня натянутую улыбку. - Мне надо так. Без нежности и сюсюканья. - Ты его... - Люблю. - А он? Я пожал плечами. Что сказать на такой вопрос? Какие чувства я вызываю у Даньки? Чувство собственичества - да. Раздражение. Но, иногда, проскакивало что-то в его взгляде странное и непонятное. Мелькало нечто настороженно-скованное в движениях. Да, скорее всего: - Позволяет. Опять молчаливый кивок с её стороны. Все точки нами поставлены - осталось найти того, кто нам с ней дорог до того, как он что-нибудь наворотит. Мы ехали к дому моих родителей, а в голове гремело набатом: "Vita in memoria...". И татуировка на спине Даника, сколько раз я её разглядывал, водя пальцами по лопаткам моего расслабленного демона - там ведь именно это написано витиеватыми буквами фантазийного шрифта, который всё не складывался у меня в слова. А теперь татуировка четко встала у меня перед глазами. Значит он всё-таки на подсознательном уровне что-то осознает, ведь застряли же эти слова на латыни в его памяти. Просто так никто в салоне такую татуху не набьет. Кому нужна латынь, кроме медиков? ЖИЗНЬ В ПАМЯТИ. А ПАМЯТЬ ЭТО ТО, ЧТО ОПРЕДЕЛЯЕТ НАС. Да. Даже если ты этого не помнишь - оно есть. Память все равно в нас, как её не прячь - вылезет наружу. Независимо от тебя самого.