Демон мой. (Vita in memoria. Memoria est, quae definit nobis.)

Даниил Глебов. Холодно. Почему же так холодно? Когда муть бешенства перестала застилать глаза, я обнаружил себя сидящим на перилах моста возле дома родителей Тимура. А под ним, как всегда, протекала речка. Куда же ей деться с топографической карты. Мы с рыжим иногда зависали тут. Смотрели на то, как стремнина несёт воду, захватывая с собой брошенный народом в реку мусор. Местные рассказывали, что там действительно глубоко, течение сильное и разной рухляди на дне навалено. - Данила? От этого голоса даже волосы на затылке встали дыбом. - Ты почему без куртки? Замерзнешь ведь. Где Тимур? Как он тебя без одежды отпустил? Отчим рыжего не успел подойти ближе. Замер метрах в трёх. Улыбка с его лица сползала, как грим с лица клоуна под дождём. - Что у тебя с рукой? - Какой добрый дяденька, заботливый... Виктор Дмитриевич стал отступать. И что он там у меня на лице увидел? Вопросы любишь задавать, я тоже могу. - Тебе понравилось, тогда? - Данила. - Я спросил, мразь, тебе тогда было по кайфу? - О чём ты, родной? - Я уже давно не мальчик. Не хороший мальчик. Теперь не нравлюсь? - Она сказала - ты не помнишь. Она... - Мать? Рыжий мужик кивнул, озираясь по сторонам. Вокруг, как ни странно, никого не было. Да и мне на это плевать: видит там кто, нет. Он есть. Стоит предо мной такой весь из себя пафосный. Наверняка думает, что сейчас охрана подоспеет. Придержит того, кто идёт, и спрашивает такие неудобные вопросы. Не придут, не успеют. Пусть я не помню, но тот пацан с экрана ноута не врал. С такими глазами не могут врать. - Данила. Я ведь тебя правда люблю. Я же пьяный тогда был. Я осознал всё, покаялся. Я в церковь ходил - замаливал. - Отмолил значит. Упокоился. Сука. Каждый день бухал, чтобы совесть залить перед тем, как лезть со своими руками? Ненависть опалила изнутри, и лицо рыжего гада как-то вдруг стало настолько близким, что я почувствовал на своих губах его дыхание. Куревом воняет. Как от меня... когда я... когда... Тимка - прости. Гад широко распахнул глаза и я почувствовал, как руки смыкаются на этой шее. Чужой, потной и толстой. Пережимая вход для воздуха и надавливая большими пальцами под челюсть. Чужие пальцы заскребли по моим ладоням. Он захрипел и попытался лягнуть. Он сопротивлялся и делал только лучше. Для меня лучше - проще. Выдавить из него воздух, весь - без остатка. Но раненная рука соскальзывала, заляпывая его шею кровью. Тело стало обмякать, переставая трепыхаться, и я опомнился. Не могу. Вот так - не могу. Грёбанный рыжик. Закрепил у меня рефлекс, как у "собачки Павлова": придушил - дай воздуха. Я поднялся на непослушных ногах и сделал пару шагов в сторону от начинавшего приходить в себя мужчины, рухнул на колени и стал рассматривать свои руки. Сколько раз я душил эту скотину, не осознавая, что сжимаю именно его шею и глядя в другое лицо. Родное теперь до боли. Хриплый кашель за спиной наконец сформировался в слова: - Почему... не... добил? - Пасынку своему спасибо скажи. Натренировался на нём. Суки. И убить не могу по-нормальному. Сдохнешь ты когда-нибудь или нет? - от бессилия что-то изменить стало трясти и последние слова я прошипел, ударив кулаками об землю. Сколько мы так сидели - непонятно. Подниматься и куда-то идти сил не было. Накатила апатия. Я окончательно понял: оно было. Было, есть - и будет меня есть, до скончания жизни. Это осознание: я - не лучше. Делаю, что дурной голове угодно. Вытрахиваю из Тимки жизнь. И то, что он сам этого хотел - не оправдание. А ведь мне даже на выпивку согрешить нельзя - всё в трезвом уме и здравой... Нет, память-то как раз здравой назвать нельзя. - Володя! - Даня! Два крика слились в один, и меня обхватили знакомые ручки-крючья. Тимур облапал всего, стащил с себя куртку и накинул мне на плечи. Целовал мне лицо и шептал о том, что всё хорошо. Мы живы - все живы. А я - псих ненормальный - ушел без куртки. Так и воспаление подхватить можно. - Идём домой, Дань. Идём. Сфокусировав взгляд на его лице, я заметил, что из-под съехавшей на бок банданы торчит рыжая прядь, а тональник на его мордашке размазан, щеки мокрые. Ревет? Чего реветь-то, раз все живы. За его спиной маячили тётя Люба и моя мать. А к ним, шатаясь, подходил Владимир. Любовь Витальевна смотрела на него, как на чудовище, и, когда он с ней поравнялся, вмазала по лицу, отвесив знатную оплеуху. Голова полковника дёрнулась по инерции, а он сам застыл, опустив плечи. Значит знает. Мать стояла, как столб, глядя на то, как трясётся надо мною Тимка. Как над драгоценностью какой. Тискает, щупает, порывисто прижимает к себе, целует лицо, обтирая об меня тональник. В груди всколыхнулась нечаянная злость на его нежности, на себя - за то, что я с ним никогда нежен не был. И не буду. С ним не буду. Я грубо отстранил Тима и поднялся. - Не лезь ко мне, не трогай, даже не дыши в мою сторону. Ненавижу. - Кого, Даня, кого ты ненавидишь? - Тебя, себя, его, всех... Я не замахивался - просто ударил его в полосатое от тональника, слёз и веснушек лицо. Отошел на шаг и посмотрел на парня. Тимур не пытался встать, так и сидел на тротуаре, куда рухнул от моего удара, его мать смотрела на всё с открытым ртом и, обхватив себя руками за голову, в которую не укладывалось, что её горячо любимый супруг насиловал своего племянника, а этот мелкий шкет его почти... И если бы у этой рыжей твари не хватило сил отшвырнуть молокососа и он не ударился об угол шкафа головой, то тот точно прикончил бы своего насильника. Убил. Но, не срослось. И поэтому я такой. Такая же недобитая сволочь с акцентом на рыжих мужчинах. Они мой спусковой крючок, больная точка, рубикон - перейдя который я уже не вернусь. Ведь если я останусь с этим ненормальным мазохистом, то прикончу его. Рано или поздно я не сдержусь и все его психологические штучки-дрючки не помогут. Сесть за убийство его отчима, это одно - он заслужил, его место в аду. Но Тимур, это больное на голову дитя, виноват только в том, что запал на такого ущербного меня. - Тимка, ты уёбок. Понимаешь меня? Я ведь тебя убью, не сейчас, так потом. Однажды я сорвусь и это уже будут не синяки на твоей шее или ссадины на спине. Это будет конец. А я уже не смогу без тебя, сучёнок ты мой веснущатый. Я сдохну без тебя. С каждым словом я придвигался к нему всё ближе, как кот к канарейке. А Тимка сидел спокойно и смотрел на своего мучителя. А ведь это я. И синяки на его теле моих рук дело. Старые и новые. И кровь, текущая из разбитой губы, которая прочерчивает неровные дорожки на высветленном тональником подбородке. А под ним веснушки, как крапины моего зацентованного на нем сумасшествия. Так, медленно подбираясь к своей жертве, я сполз к нему вниз и, став на колени, обхватил ладонями его лицо. Стирая пальцами с кожи тональник с разводами крови, целуя появляющиеся там веснушки. Впиваясь пальцами в подбородок и сдавливая ими такую тонкую, стройную шею. - Не трогай моего сына. Мразь! Тимкины руки, как две плети, захлестнулись на моей спине, не давая отстраниться и вырваться. Я лишь смотрел на то, как моя мать удерживает тётю Любу, а она рвётся на помощь к своему сыну, что бы защитить, уберечь его от... меня. - Тимка, я мразь. Твоя мать права. Отпусти меня или я сломаю тебе руку. - Нет. Ты не виноват. Я так хочу. Ты - мой. Мой демон, только мой. Я стащил с него бандану и резинку с волос. Рыжие локоны разметались по плечам парня, делая всё проще. - Рыжий, рыжий... Конопатый. Я убью тебя лопатой. Глупая поговорка-присказка так запала в мой лексикон, что избавиться невозможно. Резкий тычок под рёбра костяшками сжатой в кулак руки, и этот клоун задыхается, ловя ртом воздух и отпуская меня из капкана. Всё просто. Тётя Люба вырывается и бежит к нам, отталкивая мою мать. Всё очень просто. Я развернулся и быстро зашагал к середине моста, до которой было всего-то метров десять. Надо было убить тогда или сдохнуть самому. А так - всё по кругу и никогда не закончится. И я вечно буду барахтаться в неизвестности, что было бы лучше: помнить, как это было на самом деле, или жить в неведении, как хотела того мать. Остановившись возле перил, я посмотрел назад. Тимур уже поднялся на ноги, но его мать крепко держала сына, не давая тому кинуться вслед за мной. Тётя Люба что-то говорила, сжав в ладонях его голову, но парень смотрел только на меня. На несколько секунд мне показалось, что он улыбнулся. Мазохист ненормальный. Прости, Тимка, так надо. Рывком перемахнув перила, я опять посмотрел на моего парня. Красивый, сука, какой же ты красивый Тимка. Но - необходимо поставить точку. Прощай. Так будет лучше. - Люблю, - я сказал это вслух, глядя в его зелёные зенки, и оттолкнулся ладонями. А небо стремительно понеслось вверх...