Демон мой. (Vita in memoria. Memoria est, quae definit nobis.)

Тимур Савельев. Октябрь выдался тёплым. Даже странно. Я передёрнул плечами и огляделся, высматривая среди оград на кладбище фигуру тети Светы. Да, я уже давно привык её так называть, мне можно. Чирикали ненормальные воробьи, солнце пробивалось из-за облаков, а я всё не мог согреться, несмотря на тёплую куртку и шапку, почти надвинутую на нос. Привычка, которая до сих пор дает о себе знать. Уже год как прошел с того дня, а вот всё никак не могу отвыкнуть прятать свои волосы под бандану или шапку. Хотя водолазок больше не ношу, мне это теперь не надо, давно уже не надо... В носу что-то щипало, но слёз не было. Да и нет причины их лить. Тетя Света помахала мне рукой и тоже зябко передёрнула плечами. Я вздохнул поглубже и шагнул на тропинку, следуя за ней по пятам. Мы уже почти пришли, когда из-за широкого надгробия вышла моя мать. Осунулась-то как. Бледная вся, но тоже не плачет. Мы ведь с ней тогда поругались, да так, что я дверью хлопнул. Так и не помирились ещё. О том, что с отчимом они разъехались, но не развелись, узнал от Светланы Андреевны. И вот теперь - встретились. Почти через год молчания в телефонную трубку. - Пришел. - Да. - Думала, что разговаривать даже не станешь. Я ведь всё понимаю, но... - Мам. Не начинай опять. - Да что уж теперь-то. Мы молча двинулись к огороженному холмику в венках и траурных лентах. Да... Маловато для антуражу, но что я... Не о том надо думать сейчас. Положил свой букет-веник из поздних хризантем и отёр руки о джинсы. - Значит всё теперь? - Наверное - да, - тётя Света обняла мою мать за плечи и мы двинулись назад. Почти на выходе Светлана Андреевна тактично отстала, давая нам с матерью поговорить наедине. - Учишься? - Да, вернулся. Трудно опять влиться, но стараюсь. - А... Где Это? - Мам! - Прости. Так, где? - Да вон, в машине, - я кивнул на стоящий припаркованный возле обочины опель. Из недр салона торчали длинные ноги, обутые в чёрные кроссовки и трость. Обладатель всего этого хозяйства сидел и курил, нервно теребя сигарету и отстукивая тростью какой-то только ему известный ритм. Демон мой. Данька. Люблю гада, но за курево получит на бублики. Где только взял, наверное местную пацанву подбил на: "Сбегать за пачкой". При нашем появлении Даник подобрался и вылез из машины, слегка прихрамывая и опираясь на трость. Ногу ему знатно тогда потрепало. Два сложных перелома, пробило какой-то железякой. Плюс подхваченное воспаление лёгких - весь день без куртки носился, а потом в ледяную воду сиганул. Дурья башка. - Здравствуйте, Любовь Витальевна. Мать молчала, глядя на нас с Даней. Я специально стал чуть впереди него, загородил собой. А потом... Потом она просто подошла и обняла нас двоих. - Простите меня, мальчики. Данечка. Живите, как хотите, только... живите. У меня наверное рот открылся и челюсть отвисла, а мать просто похлопала по спине и пошла в сторону своей машины, ничего не объясняя... - Ну, вроде с матерью ты помирился. - Похоже на то. - Тим. Это... это правда? - голос Дани дернулся и он не уточнил, что конкретно спрашивает, но я понял, что он имел в виду. - Правда. - Могилу своими глазами видел? Я кивнул и Глебов молча полез на пассажирское сидение. Я последовал его примеру, всё ещё не в силах отойти от внезапного примирения с матерью. Как она тогда кричала. А я сидел на берегу той злополучной речки и баюкал на руках безжизненное тело Даньки. Из пробитой ноги у него текла кровь. Сама нога была вывернута под таким углом, что казалась чужим придатком, а не частью тела моего любимого. Любимого. Да. Наверное я тогда повзрослел лет на пять. Смотрел, как его у меня отбирают, делают искусственное дыхание, перетягивают рану и думал: "Только не умирай. Я же так и не сказал, что тоже люблю тебя. Ты сказал, а я..." Я благодарен тем мужикам, которые рыбачили на берегу. Они видели, как Данька свалился (именно - свалился, я потом так же клятвенно доказывал в полиции, что не спрыгнул, а - упал. Ну, перегнулся посмотреть на воду и голова закружилась. Поверили). Они-то и вытащили его, откачали и вызвали скорую. Это потом уже были бессонные ночи возле реанимации и истерика матери: "Он тебя всё это время... а ты с ним носишься, как курица с яйцом!" А это потому, что тогда, приехав в дом к отчиму, я с дурной башки выложил матери всё подчистую. Про то, как помешался на Даньке, как мы с ним жили всё это время, как узнали, что отчим его... Мать не верила и твердила, что всё это бред, но все-таки пошла с нами встречать Владимира Дмитриевича. Да, именно так - я не мог уже больше называть его даже отчимом. Просто представил себе, как он моего Даньку. Эта скотина. Этот... Он же ему всю жизнь исковеркал своими гадскими руками, я и сам его придушить хотел. А потом соседский мальчишка сказал, что видел, как отчим разговаривает на мосту с каким-то черноволосым парнем в одной рубашке. Как мы бежали, боялись опоздать, даже в груди закололо. А мой Данька был жив. И гнида эта тоже. И плевать мне было на то, что кто-то смотрит, что мой демон шипит на меня, говорит всякую чушь. Главное, что он жив и ничего не успел сделать. Как потом он смеялся, когда пришел в себя в больнице: "Хорошо ты меня натаскал, Рыжий, рефлексы на уровне. Как у заправского пса. Сидеть-лежать, душить-отставить..." Смеялся и клял за то, что ему не дали сдохнуть. А я обнимал этого заполошного, успокаивал и слушал дальше то, как он признавался в том, что единственное о чём жалел, летя в воду - что так и не поцеловал меня. Глупый мой демон, любимый до чертиков. Никому не отдам. - Тим. Там точно он лежит? Я повернулся и посмотрел, как Даник комкает в руках пустую пачку, это сколько он выкурил? Всю? Только теперь я обратил внимание на стоящий в авто амбре. Опять дешевку вонючую курил. Теперь мы даже этому его пристрастию знаем объяснение - отчим тогда лез целоваться и говорил, что от него пахнет хорошо, приятно. Вот Данька и вывел в своём подсознании - чем хуже вонь, тем безопасней. Едрить же его налево, у него же лёгкие! - Он. Он, не сомневайся. Отобрал у Глебова пустую картонку и сигарету заткнутую за ухо достал. - Сдох, наконец, сука. И как пафосно - при исполнении служебного долга. И тут гниде маза. - Даня, не о мёртвых. Ты, скотинка, понимаешь, что тебе курить запретили не просто так? - Да... Я одну. Остальное - так... растребушил на нервах. Поехали домой. У меня от этого места мурашки по коже. И улыбнулся, положив руку мне на колено. Домой - это хорошо. Домой - это правильно. Там мы сможем быть сами собой. И хотя он так и не помнит ничего из того, что записано на тех треклятых дисках, всё равно дергается каждый раз, когда я завязываю ему глаза и стягиваю ему лентой руки над головой. Мы с ним учимся быть нежными и преуспели в этом. Мне он доверяет, сам так сказал. И я целую его в губы, ласкаю его тело. Вылизываю тонкие шрамы на его бедре, прочерчивая губами каждый шовчик, который чуть не стоил ему жизни. И вспоминаю стихи, которые нашел на одном сайте в интернете. Я читал их ему, когда Данька впервые доверился мне и накал страсти наших тел смыло общим оргазмом: "Демон мой, с татуировкой на спине. С чёрных линий чётким, завитым узором. Твоя скука поселилась и во мне… И идёт вразрез с привычным разговором. Демон мой, привыкший к боли и любви. Не делящий страсть и счастье на кусочки. Я не жил, пока я был в такой дали, Демон мой, мне не даются больше точки. Твоя кожа – слишком тонкий материал. Плеть отметины оставила, так грубо… Я отталкивал, я бился и терял, Но я знал - не сможем друг без друга. Демон мой, запястья закуёт металл. Доверяй мне, даже если будет больно. Я боялся. Находил. Опять терял - Это страх, что ты разжег своей любовью. Будь моим, я всё смогу, мы будем жить. Если б только нам с тобой сбежать из плена. Как, мой демон, тебя можно разлюбить? С вязью шрамов от бедра и до колена. И, на грани, в тело. Грубо. Боль. Любовь? До крови кусая губы. Стонешь… молишь… Каждый миг с тобой давно взрывает кровь. Ты бежишь. Но, ведь по кругу не догонишь. Все движенья – резкие. Люблю. Я схожу с ума. Веду тебя с собою. Научи меня летать. Молю… молю… Мы срываемся. Я падаю. Мы - тонем…"* __________________________________________ Автор стихотворения - Liroy (http://ficbook.net/authors/Liroy)