Лабиринт судеб

I. Новое убежище Сэма Джеймса

Moon, please don't disappear. Before you have time to hear. Just hear. How cries the heart of the human beast.* мюзикл "Notre-Dame de Paris, английская версия, 2000

Первое утро сентября не предвещало ничего хорошего. Всю ночь дождь лил как из ведра и к утру не собирался прекращаться. Холод пробирал до костей. Даже самые отчаянные хулиганы в эту ночь не вышли на рыночную площадь, чтобы измываться над рабочими, там собиравшимися, чтобы достать себе кусок хлеба или копейку на пропитание. Рабочим некуда было идти, и они, укрываясь обрывками полиэтилена, сидели на промерзшей земле. Немногим представителям низшей расы удавалось получить комнатку, но те, кто добивался такой чести, больше никогда не посещали рыночную площадь и стремились приблизиться к высшему свету и, в большинстве своем, выходили замуж за простолюдинов, у которых остановились часы. Вдовцы радостно принимали таких спутников жизни, и часы рабочих останавливались, будто бы видя во вдовцах их вторую половинку. Но, на самом деле, эти рабочие умирали для общества, и оно больше о них не слышало. Часы их истинных вторых половинок останавливались. Такие случаи весьма печальны, но, к счастью, чрезвычайно редки. Среди ютившихся под полиэтиленом рабочих был юноша в потрепанных лохмотьях. Он одиноко сидел на сыром деревянном ящике в углу рынка. Это и был Сэм Джеймс, ученик заключительного класса школы. Он родился в семье рабочих, бедняг без гроша за душой. Как им удалось получить в городской лаборатории право зачать ребенка, а главное - зачем, никто не знал, да и кому интересна судьба безвестных низших работяг? Дальше Сэму повезло еще меньше. Когда ему было десять, на заводе, где работали его родители произошло обрушение оборудования, и по иронии судьбы они оба погибли. Их тела выбросили в реку за чертой города, а Сэм потерял единственных защитников и покровителей. С тех пор для него не существовало ни дома, ни семьи, оставалась только школа, но она не стала "вторым домом", а, напротив, была адом и жутким кошмаром для Сэма Джеймса, который благодаря ей возненавидел свою фамилию. Для него были убийственны насмешки со стороны мажоров - чистокровных политиков, особенно, насчет фамилии, фамилии его родителей. Но, к счастью, Сэм вырос крепким парнем, и его почти не избивали, хотя пара попыток и была. Тогда он отделался парой синяков, а обидчикам досталось больше. Единственным местом, где он чувствовал себя спокойно, было старое кладбище, уцелевшее после войны. Узнать в этом месте кладбище было тяжело. Трава была выше, чем по пояс, а деревья и кусты загораживали старые могильные плиты. На покореженных плитах, покрытых мхом, красовались имена и фамилии людей, умерших более века назад. Древние склепы на краю погоста навевали ужас, но Сэм не боялся никого и ничего, он пережил крайнюю стадию стадию страха и отчаяния. Он любил присаживаться на упавшее дерево и смотреть на руины кладбища. Оно напоминало о родителях, о более далеких предках, у которых не было позорных шрамов на левом запястье. Они были счастливы тем, что имели, Сэм даже не сомневался. Он считал, что они знали, что когда-нибудь наступит апокалипсис, и надо проживать каждый день так, будто бы он был последним. Даже в полные шестнадцать лет Сэм Джеймс не мог понять суть земного мира, и все его предположения были наивны, а потому и ошибочны. Ему не мечтать, а думать и работать надо было бы, но разве остановить молодую душу мечтателя? Да и зачем? Земля вертится лишь потому, что люди из поколения в поколение верят в доброту и справедливость, но с каждым годом, увы, все меньше и меньше. Вот и в дождливую ночь Сэм, дождавшись, пока все рабочие, его товарищи по несчастью, уснут, утомленные тяжким трудом, вынырнул из-под полиэтилена и направился в сторону кладбища. Проходя мимо темного переулка, он услышал сдавленный крик, а затем громкое мычание. Оно разбудило жителей окрестных домов, но никто даже не открыл окно, чтобы посмотреть на нуждающегося в помощи, полночные крики не были для них редкостью. Но Джеймс не входил в число равнодушных к чужому несчастью людей, он пулей полетел спасать жертву. Некто в черной маске пытался изнасиловать мужчину средних лет. Мужчина мычал, пытаясь укусить насильника за руку, и отчаянно сопротивлялся, но распределение сил было неравным. Но вмешался случай, а если быть точнее - Сэм Джеймс, рабочий сын без гроша за душой. Он с размаху ударил насильника, и тот отлетел в сторону, ударившись головой об стену. Спасенный благодарно покачал головой, улыбнулся и произнес, показав на насильника: - Арестуйте его! Сэм был в замешательстве. Он видел кровь, струившуюся рекой из головы преступника, и сомневался, что тот еще жив. Был только один путь узнать. Герой эпизода короткими шагами, дрожа от ужаса, приблизился к сраженному им человеку, засучил ему рукав рубашки, пропитанной кровью и с радостью обнаружил шрам простолюдина. Часы стояли, и это казалось дурным знаком. Подозрения подтвердились, когда Джеймс проверил пульс: его не было. Тело медленно остывало, лежа на сыром асфальте. Кровь размывалась водой, дождь смывал все улики, да и инспекторы не будут тратить свое время на расследование обыкновенного убийства, велика вероятность, что убийца богатый сынок высшей расы, а копать под правителей и их детишек было невыгодно. - Он мертв, - печально констатировал Сэм. - Тем лучше, - усмехнулся мужчина. - Не надо лишней возни с оформлением документов, а он получил по заслугам. Надо уходить, молодой человек, - взял его за руку спасенный. - Простите, - Джеймс отдернул руку. - Я не чета Вам. Мужчина помрачнел. Из глаз брызнули слезы, но их не было видно за стеной дождя. Человек о чем-то сожалел, перебирал в голове фрагменты, а потом отрывисто произнес: - Ужасный век. Ужасная несправедливость. - Ну почему же. Вы - прилично одеты, а значит, у Вас есть комната или даже квартира, Вы принадлежите высшей расе, а я сирота, оборванец с рыночной площади, - Сэм показал на свои лохмотья. - Давайте пойдем, молодой человек, я приведу вас в хорошее общество. - Вы даже не представились. Может, я не могу Вам доверять, - Сэм не доверял первым встречным. Несмотря на детскую наивность, он горьким опытом был научен, что высшие сословия стремились только властвовать и унижать, и ждать от них добра было немыслимо. - Альберт Ридер к вашим услугам, - мужчина театрально развел руками. - Покажите руку, - Сэм командовал, несмотря на страх быть впоследствии униженным. Альберт завернул рукав серой от грязи рубашки и протянул руку новому знакомому. Тот сначала зажмурил глаза, а потом все-таки приоткрыл их и взглянул на шрам мужчины. Джеймс осел на землю от ужаса. Сознание помутилось, перед глазами заплясали разноцветные круги - он упал в обморок. На запястье красовалась молния.

***

Внезапно стало тепло, и в спину больше не впивались камни и щебень, которыми посыпали улицы поверх асфальта. Руки не слушались, но, преодолев боль, парень провел рукой по поверхности, на которой лежал - она оказалась бархатом. В первую очередь он подумал, что умер, ведь нигде, даже на старом диване на помойке, не было так мягко и уютно. Подобных ощущений Сэм не испытывал никогда. Он попытался что-то сказать пересохшими губами, но выходили только стоны. Кто-то подошел и положил руку ему на лоб. Юноша никогда прежде не видел и не чувствовал таких рук. Они были мягче бархата и нежнее цветов. Сделав усилие, он открыл глаза и быстро заморгал. Мужчина, стоящий над ним, был ему незнаком, но линия на запястье внушала оптимизм. Сэм попробовал подняться, чтобы вырваться из неловкой ситуации, ведь он ненавидел заботу, сказывалось отсутствие любви и ласки в детстве. Заботливый простолюдин на него добродушно посмотрел и обратился к кому-то: - Ал! Он очнулся! Послышались спешные шаги. Над больным навис ученый, которого парень спас накануне. Он потрепал знакомого по волосам и, наклонившись вплотную к уху, прошептал: - Никто не узнает...

II. В каких кругах вращается Джек Уоллис

Что есть власть – Сладкий яд. Его пьянящий аромат Ты вдохнешь однажды, И нет пути назад. мюзикл "Ромео и Джульетта", русская версия, "Что есть власть?", 2004

Рассвет опускался на город. Солнечные лучи отражались от стекол, сплетаясь в причудливый узор. Если бы хоть одному человеку взбрело в голову оглянуться вокруг и полюбоваться окружающей красотой, то мир рухнул бы немедленно. Но мир держался, а люди оставались безразличными к окружающей действительности. Одним из самых черствых и равнодушных людей считался Джек Уоллис. Он с детства весело издевался сначала над зверюшками (подаренного на день рождения хомяка на следующее утро нашли под столом со вспоротым животом), а затем и над людьми. Ему было наплевать на происхождение, на его счету числились тысячи убитых рабочих, сотни простолюдинов, десятки ученых и единицы политиков. В их большинстве, Джек считал правителей достойными жизни и заносил руку исключительно над "предателями крови", как называл он политиков, вышедших замуж за коленопреклоненные сословия. Сам убийца происходил из всемирно известной семьи чистокровных правителей Уоллисов, в чьих руках находилась половина мира, если не больше. На домах, заводах, мебели, газетах и прочих мелких изделиях красовался их герб. Разъяренный лев разевал свою пасть, готовясь разорвать всех на пути в небеса. Родители Джека не были жестоки до отвращения, как их сын, но подобно льву на своем гербе они цеплялись за дорогу в рай, обнажая для того свои острые, заточенные когти. Возможно, именно они научили сына убивать для выгоды и власти, но сами прибегали к такому способу крайне редко, их методом было коварство - шантаж, интриги. В высших кругах их недолюбливали, но в лицо все только улыбались и молчали, а за глаза боялись оскорбить, ведь их шпионская сеть опутывала всю планету. А вот Джеку в высшем обществе неприязнь высказывали откровенно, глядя в холодные остекленевшие глаза. Он был не способен чувствовать: любить и ненавидеть, уважать и презирать, и только в моменты пыток и казней в горящих глазах плясали чертики. В такие моменты люди боялись попадаться ему под руку, он не контролировал себя и убивал ради забавы, безумно хохоча от одного вида крови. Его притягивал ее железный запах, юный Уоллис был готов на все, чтобы вновь почувствовать ее аромат, и при виде алых капель терял рассудок. Вот из-за его потери рассудка и случился крупнейший скандал в рядах мировой аристократии. В школе он часто забавлялся, избивая слабых больных рабочих, и вот накануне выпускного вечера Джек пригласил "дружков" в кабак, чтобы отметить очередную годовщину большой казни. Они напились, что и немудрено, а вместе с опьянением появилась другая жажда - жажда смерти. На следующее утро он не только не протрезвел, но и, напротив, сильнее проникся своей идеей, своим жизненным кредом. Его тянуло совершить непоправимое деяние - и он его совершил. В стенах школы... А как вы помните, школа была священным местом, и любое преступление в нем приумножалось трехкратно. Директор готовился четвертовать дерзкого ученика, но не успел. Явились его знаменитые родители - с оружием и деньгами. Дело сразу же замяли, но Уоллисы, опасаясь утечки информации, от греха подальше переехали на другой материк, где их знали все, но лично - никто. Родители постарались сделать летние каникулы адом, чтобы тот понял, что совершил. Их не столько страшило убийство в школе, сколько позор, готовый обрушиться на образцовую семью. Конечно, они понимали, что преступления тоже не доведут до добра, но эта тема пока терпела. Сам Уоллис-младший не понимал тяжести своего преступления и, оказавшись под домашним арестом, он вынашивал план мести родителям и наглому старичку-директору, посмевшему сказать грубое слово в его сторону! В сторону полубога! Он также не понимал, зачем ему требуется посещать унылые четыре стены, когда он уже свободный человек с меткой, выбранной им самим! С меткой бога - правителя... У Джека в голове не укладывалась мысль учиться, ведь чему можно было учиться представителю аристократической семьи. Только хитрости, но этому, увы, в школе не учили. Единственное, что его тревожило, это часы, которые даже не собирались останавливаться. Он знал, что жизненный горизонт близок, и к двадцати годам он скатится в небытие, несмотря на имя и титул. Нужен был наследник и муж, равный по статусу. Ночным кошмаром для него был сон, когда стрелки его часов останавливались, а рядом был только работяга в лохмотьях, но со шрамом-линием. Джек отчетливо видел лицо избранника судьбы, но наутро не помнил ровным счетом ничего. Только ночь таила ценную информацию, однако он еще не знал, что сон его - вещий.

III. Холодная заря последующего страха

La liberté est un pluriel Mais la défendre est singulier On est tous infidèles à nos idées** La liberté, Daniel Lavoie

Майкл проснулся в холодном поту. Снова тот же сон, от которого захватывает дух, и хочется упасть в бездну, чтобы больше никогда его не видеть. Он прикован к стене, а напротив мучают... девушку. Как они выглядят, Майкл знал лишь из книг, но он чувствовал, что перед ним последняя женщина на Земле. Она была прекрасна, как тихая лунная ночь, и так же нежна, грациозна. Даже цепи и рубцы на коже не превращали ее в убогую рабыню, она была царицей! Цепи были ее горностаевой мантией, а рубцы - рубинами на платье. Каждую ночь ее убивали вновь и вновь... То ее исхлестывали плетью до потери сознания, а потом вспарывали живот, как наш знакомый малыш Уоллис хомячку, и разрезанные внутренние органы вываливались на ковер перед Майклом; то ее сжигали на костре, и обуглившееся мясо отдавали на съедение собакам. Не стану перечислять всех кошмаров, но исход был один - долгая мучительная смерть. Майкл Крамер был не из слабонервных, но такое обилие ужасов доводило его до сумасшествия. А главное, у него не было близкого человека, которому он мог поведать о своем недуге. Он всех боялся и никому не доверял, мог предавать друзей, видя в них достойных сынов своего века. Единственным, чему он был верен, были его идеи, скорее даже несбыточные мечты идиота. Крамер хотел равенства и справедливости и ни за какие богатства не отказался бы от своей мечты. Он мог умереть, стоя стеной за убеждения, в сущности дурацкие для его времени. Без понимания обстоятельств нельзя построить прочную конструкцию мыслей, вот и у Майкла они сбивались в одну кучу, заполоняя разум. В школе его никто не замечал, а дома он был ненужен. В XXII веке родители из низших сословий часто отказывались от своих детей, чтобы продолжать карьеру, но это был не наш случай. Крамеры никогда не собирались отказываться от единственного сына, но и не любили его, сын был дополнением их счастливого брака. В кругу знакомых они хвастались его выдуманными успехами, а сами не интересовались ребенком, он рос отдельно от семьи. Возможно, именно из-за этого у Майкла появились фобии и кошмары. Он был лишен ласки, любви и заботы, и это при живых родителях! Пустое место в душе он заполнял справедливостью, она была ему ближе кого-либо: она заменила семью, друзей, любовь и скрашивала одинокие часы с книгой. Те, кто знал его поближе, считали Крамера чокнутым революционером, но среди своих он был "ученым". Этому прозвищу не помешало низкое происхождение, он был ученым по духу, и этим все сказано. "Своими" Майкл называл кучку школьников-подростков, в основном, из рабочих, каждый четверг учебного года приходивших в пустую аудиторию под крышей для прослушивания лекций об идеальном мире. В эту группу затесался и одноклассник "лектора" Билл. Хоть он и был выше друга по происхождению, считал его учителем и вдохновителем. Прислушивался ко всем советам и внимал рассказам о том, каким был мир, и каким он мог бы быть. Билла страстно привлекала история, наука о древности и прошлых годах, и эта тяга была сродни тяге Сэма к старому кладбищу: они находили воспоминания и преобразовывали их в эмоции. Но вернемся же к главному герою повествования. Первое сентября как раз выпало на четверг, и Майкл Крамер собирал материал для написания своей речи. Сбор чужих мыслей был лишь начальным этапом, конечным было выведение букв на бумаге, оставляя на девственно-белом листе следы чернил. Делал он это при свете карманного фонаря под покровом ночи, в ожидании рассвета, когда придется вставать и отправляться на учебу, поскольку днем было много дел первостепенной важности. С зарей он поднялся, накинул на плечи рюкзак, взял в руки законченный свиток и незаметно выбрался из отчего дома. До начала уроков оставался час, и Майкл решил отвести их прогулке по длинному бульвару, окольцовывавшему район старых домов для простолюдинов. В ранний час бульвар пустовал, что неудивительно, и заметив вдалеке фигуру, Крамер страшно удивился. Идущая навстречу фигура была полна решимости и направлялась в строгом направлении. Когда они находились на одном уровне, часы странно задребезжали, и по телу разлилась волна радости, хоть мысли были печальны. Майкл взглянул на запястье - часы стояли...