Лабиринт судеб

I. Магия Теодора Ламбертса

Я плачу и кричу, а им всем невдомек, Что я могу страдать и тоже слезы лить. Эмоции свои я для себя берёг, Но я попал в капкан, что мне не разрубить. Мне хочется стонать, метаться, как в бреду. Я в жуткий ад попал, и выхода мне нет... Я наступил в капкан, и на свою беду - Захлопнул его сам. Я сам - причина бед! Лаура Блан

В каменных стенах, около которых уже век как не появлялся ни один живой человек, находилась тайная лаборатория, оборудованная Теодором Ламбертсом для своих экспериментов. В них участвовали и звери, и люди, причем всех сословий от мала до велика. Все, что происходило в тех стенах, было тайной за семью печатью, и никто пока не открыл ни одной из них. Молодой ученый сделал все, чтобы остаться незамеченным. И ему это с легкостью удавалось, ведь основное внимание притягивал его отец, политик Фредерик Ламбертс, по известности не уступавший Уоллисам. Он был скандальной персоной аристократического мира, и его брак с бедным ученым только усугубил ситуацию. Правителям было невдомек, что существует такое человеческое чувство, как жалость. Они были жестоки и грубы, не ведая добра и любви, и их издевательства были нормой, а вот снисходительное отношение к более низким по статусу считалось дурным тоном. Молнию, выбранную сыном, также приписывали к грехам его отца, но в дела самого Теодора никто не лез. Вот если бы он выбрал жизнь политика, то аристократия ежедневно поливала бы его грязью за глаза, а в лицо высказывали лестные похвалы. Высший свет был насквозь пронизан коварством и завистью, и именно это отпугнуло Ламбертса-младшего, он замкнулся в себе и заперся в своем укрытии. Он был прекрасно знаком с младшим Уоллисом и открыто его презирал, но тем и заслужил уважение жестокого политика. Он стал единственным человеком, которого Джек слушался, и использовал это себе во благо, он помыкал глупым сынком глупых родителей и благодаря нему устроил себе неплохую карьеру. Многие авторитетные ученые со всего мира съезжались к мистеру Ламбертсу, жаждая попасть в его лабораторию, но один за другим терпели неудачу. Их вопросы были выслушаны, и каждый получил достойный ответ, но вот основная цель ученых не была выполнена. Раскрою вам щелочку в этой завесе тайны: Теодор занимался оживлением трупов. По его мнению мертвые были гораздо ценнее живых, ведь хранили тонны информации минувших поколений, утраченной в ходе Всемирной войны. Сначала он тренировался на собаках, а когда эксперименты стали удаваться, он перешел на рабочих. Этот материал ему поставлял Джек Уоллис, невольно посвященный в его нелегкое дело. Юный политик прекрасно понимал, что может выйти в конечном итоге и опасался этого, а потому и приближался к человеку, способному урезонить силу, им разбуженную. Уоллис был не так глуп, как считал о нем его "друг", но не достигал в уме сумасшедших показателей ученого да и не хотел. Вот и в один прекрасный вечер Джек заявился в лабораторию, как всегда, без предупреждения, зато с еще горячим трупом на руках. Он был пьян и суматошно колотился в дверь. Когда ему открыли, он зарыдал, кинул тело на землю и уткнулся в грудь Теодора. - Я сделал все не так. Я ошибся! Ошибся! - политик выл, разрезая темноту. Казалось, он прорвет ее криком отчаяния. - Проходи, пока я не занят, - спокойно ответил Ламбертс, приглашая знакомого внутрь. Он еле дотащил Джека до кровати, затем вытащил из прикроватного шкафчика капли, налил их на салфетку и прижал к носу незваного гостя. - Проспись, полегчает, - погладил его по голове ученый и ушел, выключив свет. Та ночь прошла в обычном ритме, за опытами над свеженьким рабочим Тео скоротал время, а потом прилег головой на письменный стол и уснул, думая исключительно о работе. Проблемы окружающих людей его мало волновали. На следующее утро ученый проснулся по своему обыкновению в семь. Ему не требовались часы, выработанный рефлекс будил его сам, работа никогда не ждала. Но в этот раз его ждали дела посерьезнее, хоть и не стоящие выеденного яйца. В его спальне посапывал человек, которому позарез требовался совет, а Ламбертс считал делом чести спасти человека. По его меркам спать Уоллису оставалось пару минут, волшебные снотворные капли действовали так же точно, как и их изобретатель. Он поднялся в спальню и наблюдал пробуждение политика, который не торопился расставаться со своими идеями, хоть уже протрезвел. - Тео! Мне нужна твоя помощь. Я совершил смертельную ошибку, - вскочил с постели Джек, но спросонья споткнулся об коврик и упал носом в пол. К счастью, парень не получил ни царапины и с жаром продолжал истерить: - Понимаешь?! Я ошибся! - голос срывался на крик, а от отчаяния сидящий на полу Уоллис махал руками и чуть не закончил долгую жизнь хрустальной вазы. - Встань и говори по порядку, - Теодор протянул ему руку. - Вот, - ткнул пальцем в шрам на руке Джек. Стрелки остановились, а на месте, где еще недавно была пустота, красовалась жирная точка. - Рад за тебя, - ухмыльнулся ученый. - А точку сейчас уберу, пойдем в кабинет. - Да не надо, это я начертил. Чернилами, - махнул рукой политик. - Ты лучше на часы посмотри! - Не слепой и не тупой, понял я, - Тео поправил очки. - Нет, не понял! - Уоллис аж подпрыгнул от разрывавших его эмоций. - Они остановились рядом с простолюдином! - Что ж, сожалею, - улыбка сошла с губ Ламбертса, хотя в душе он торжествовал. - Да не сожалеешь ты. Черствый, бездушный человек! Да и все мы такие... Казалось, Джека пьянила сама трезвость. Он, качаясь, дошел до шкафа, извлек оттуда ножницы и дрожащими руками отрезал себе прядь волос, а потом протянул ее ученому, встав на колени. - Сделай! Сделай что-нибудь! Хочешь, колдуй, хочешь, убей меня. А то жизнь мне противна стала! - он кричал, нет, он выл, выл от отчаяния быть высмеянным, не понимая, что глуп уже тогда. Теодор усмехнулся, и глаза его сверкнули, но под грузом линз и очков даже самая зоркая машина не смогла бы этого определить. В голове гениального ученого созрел план. Он был одержим идеей, способной изменить мир и значительно улучшить его жизнь. Он то теребил очки, протирая их медицинским халатом, хоть в кармане и лежала специальная тряпочка, то лохматил свои приглаженные темные волосы, то судорожно мерил шагами комнату. И наконец, из его уст вырвался первый звук. - Я все придумал. Но есть одна незначительная фигурка, которой надо внушить наш план без подробностей. И желательно не с пустыми руками, материал у тебя есть, - Ламбертс громко шептал, и эхо старого зала повторяло за ним. - Остальное я беру на себя. - И кто этот счастливчик? - Уоллис заметно повеселел, он перебросил свою гору на другого, но еще не понимал, что это была его первая ошибка. - Мой отец, - Тео хитро улыбнулся, обнажая свои белоснежные ровные зубы. Они еще долго обсуждали коварный план, который мог выйти боком для обоих, обговаривали его детали, но нам пока знать их незачем.

***

Солнце находилось в зените, когда Джек Уоллис, гроза всего города, а не заплаканный мальчишка, вышел на улицу, желая продолжать свои грязные дела. Он быстро нашел компанию богатых и знатных и пошел гулять на широкую ногу по кабакам и притонам. А вот его знакомый ученый не спешил покидать убежище, он ждал важного посетителя, конечно, в сто раз, а то и больше, беднее Джека, но настолько же его мудрее. Он был вторым и последним посвященным в лабораторные дела. Когда раздался звонок в дверь, Теодор нервно вскочил и, оглядев себя в зеркале, отправился открывать. На пороге стояла фигура, закутанная в черный плащ, и на ее груди отчетливо была видна буква "R", вышитая красными нитками. - Заходи, располагайся. У меня есть радостная новость: с последним врагом нашего культа скоро будет покончено.

II. Жизнь политика и ученого

Если бы человечество стремилось к справедливости, оно бы давно ее добилось. Хэзлитт Уильям

Теодор представлял своего отца выжившим из ума стариком, каким его и пыталась выставить перед народом аристократия. На самом деле, Фредерик был крепким мужчиной в самом расцвете сил с устойчивыми убеждениями, которые шли вразрез с устоями, продиктованными аморальным обществом. Он прочно стоял на ногах и всегда знал себе цену, он использовал все средства, допустимые моралью, чтобы добиться своей цели. И брак с обедневшим ученым был таким средством. Фредерик никогда не любил своего мужа, Тристана, несмотря на его слепую преданность и готовность броситься за ним в огонь и в воду, тот был всего лишь звеном в цепи. Главной идеей старшего Ламбертса было объединение с низами, он был одним из немногих, кто понимал, что крепкое государство нельзя построить без поддержки основного населения - рабочей силы. Именно они, по его мнению, были движущей силой предстоящей революции, которая перевернет мир с ног на голову и поставит зазнавшихся политиков, вроде Уоллисов, на место. У них с сыном была общая тяга к неосуществимым планам, хоть они и различались кардинально. Теодор желал выжать из своих изобретений максимальную выгоду, а Фредерик был готов действовать в ущерб себе. Именно потому его и считали безумным старикашкой, ведь ни один здравый человек так не поступит даже в состоянии опьянения. Говоря об опьянении, уточню, что он никогда не пил, даже не притрагивался к алкоголю, и на крупных заседаниях политиков поднимал стакан с минеральной водой, выдавая ее за старинный напиток "водка". Никто не догадывался о том, что Ламбертс - трезвенник, и отказы от любой выпивки из рук аристократов они понимали, как паранойю сумасшедшего. Он действительно был отчасти сумасшедшим, но лишь самую малость, не больше обычных людей. Его голубая мечта переходила пределы разумного, но разве людям запрещено мечтать? Фредерик был согласен отдать все свои богатства, свою семью, свою жизнь и все, что он только мог, за возвращение в старое общество, прозванное муравейником за то, что люди всех народов и религий жили бок о бок и работали вместе, как насекомые. Необразованные политики не вдавались в историю, но те, кто ее знали и любили (вспомним Билла), никогда бы не назвали устаревшее общество муравейником. Человечество испокон веков шло к объединению для прекращения кровопролития из-за половых, расовых или религиозных различий, но даже в период расцвета человечности и гуманизма издевательства продолжались. Кровь больше не лилась, ведь было смертельно опасно нападать на другое государство, обладавшее мощным оружие и способное отправить планету в хаос и разруху. Таинственным образом, в ходе Всемирной войны все оружие бесследно исчезло. Может, оно было уничтожено шпионами, может, спрятано в тайных ходах какого-нибудь бункера. Только ружья остались у их законных владельцев, но с установлением нового строя это оружие было забыто и засунуто в дальний угол кладовки. Охотой люди не занимались, а убивать было приятнее голыми руками. Ламбертс считал убийство смертным грехом и никогда не осмелился бы его совершить, не считая одной ошибки молодости, но тогда вмешался случай, и Фредерику не пришлось вешать грех на душу. Но он уже забыл о том лихом времени, когда поддерживал жестокие забавы политиков, теперь он был святошей, высокоморальным человеком. Ламбертс-старший высоко ценил науку и изобретения, недаром у него был муж-ученый. По его настоянию Фредерик подарил Теодору старый бункер, скрытый от города вечнозеленым холмом, на семнадцатилетие, узнав о выборе сына. Но он не одобрял молнию, хоть и понимал, что надо уступать, ведь тот выстилал красную ковровую дорожку к небесам, а точнее, к вечной жизни. Но Фредерик боялся, что его сын встанет на другую сторону науки и с ее помощью будет убивать, грабить, насиловать. Если бы он знал, чем на самом деле занимается его сын, и что кроется в его великой голове... А вот Тристан понимал, что добром лабораторные дела не кончатся, хоть и спонсировал их. Он был из тех людей, что не дают советов, оставляя все беды на волю того, кто принимал судьбоносные решения. - Мы все - плоды дерева, которое сами посадили, - любил он поговаривать, проводя руками по лысине. Тристан лишился волос во время последнего эксперимента, и это послужило знаком, что пора завязывать с делами, опасаясь гнева мужа, который убил бы его на месте, узнав о настоящих опытах, а не той ерунде, которую он вешал на уши Фредерику и Теодору. Мальчик, правда, оказался умнее своего отца и откопал в горе вранья кусочек правды. Он сам стал ученым, продолжая дело отчима (отчимом называли второго отца, который был либо ниже первого по статусу, либо младше его). Тристан думал, что совершает благо, не мешая сыну, но это была его единственная и самая главная ошибка.

III. Как избавиться от дурных видений?

Сгорит чужая кожа, С чела стерев клеймо. И ты явить всем сможешь, Что зрить им не дано. "Аутодафе", UNREAL

Майкл стал сам не свой после знакомства с Джеком Уоллисом. И солнце перестало давать свет и тепло, и краски мира помрачнели, и перестала маячить перед глазами идея справедливости и равенства. Лекцию он читал с потухшими глазами, не показывая публике привычной гаммы эмоций, ее попросту не было. Ночные кошмары тоже потихоньку пропадали, и Крамер начал скучать по Изабелле, как он назвал пленницу своих видений. Ночью он был влюблен только в нее и теперь вырывался из своих оков, чтобы спасти, но никогда не успевал. Он проклинал, рвал на себе волосы и кусал локти, но наутро тоска по прекрасной Белле отступала, и приходили мысли о другом дорогом человеке - о Джеке. Когда он успел стать дорогим, Майкл не знал, но часы знали, а им было принято доверять. Да и сам Уоллис располагал к себе. Если бы Крамер не был наслышан о его дурной славе, никогда не подумал бы, что он безжалостный убийца. Рядом ним Джек из разъяренного льва превращался в маленького котенка, нежно мурчащего на коленях. Как жаль, что это превращение было обманом... Уоллис притворялся, чтобы не отпугнуть того, кто был выбран его судьбой, и кому суждено стать его мужем. Его беспокоило происхождение Майкла, но эти проблемы были повешены на чужую душу, и это мы уже обсудили и осудили. Крамер доверял избраннику, как самому себе, и тот стал первым осведомленным о его странных снах. Джек несколько дней мучился со страхом за любимого, но потом решился на проверенный метод изгнания кошмаров - гипноз. Майкл не торопился соглашаться и только после очередной ночи, когда стервятники лакомились его Беллой, он пошел на риск, но вознагражден за это не был. В тот вечер старшие Крамеры куда-то уехали по делам, и сразу же заявился Уоллис с магической книгой и амулетом на золотой цепочке, который был предназначен для введения "больного" в транс. Было около полуночи, когда начался таинственный и жутковатый обряд. Джек, с видом бывалого мага, раскачивал медальон перед глазами Майкла и бормотал неразборчивые заклинания, вычитанные в магической книге. Вскоре Морфей забрал "больного" в свои объятия и отправил на нелегкий бой с ночным кошмаром.

***

Крамер очнулся прикованным к стене. Металл холодил кожу, отчего по ней побежали мурашки, конечности затекли, а потом он поднял голову и просиял: перед ним стояла Изабелла. Она гордо держалась, закрываясь шелковым платком, скрывая изуродованную кожу. Она была видением этой ночи - рабыня в облике царицы и царица в облике рабыни. Белла плясала на раскаленных углях, изгибаясь, чтобы все ее интимные места были выставлены напоказ, а неизвестный человек, закутанный в черный плащ, наносил прекрасной плясунье удары кнутом. Она изгибалась еще сильнее, пытаясь увернуться от боли, но черный человек знал свое дело и мучил девушку с наслаждением. Комната накалялась. Металл теперь не холодил, а обжигал. Изабелла стала пунцовой от жара углей и следов кнута. Все труднее становилось уворачиваться от ударов, она уже не чувствовала стоп и едва стояла на ногах. Но в непоколебимом взгляде читалась решимость, ее гордость не позволяла упасть и сгореть заживо, она продолжала плясать. Внезапно оковы Майкла размягчились и начали стекать по стене, любой физик бы заплакал от такого несоблюдения его науки, но это была не явь, а сон, время, когда все невозможное возможно. На руках и ногах красовались красные следы, но обращать внимание на мелочи не было времени. Он побежал к раскаленным углям и выдернул хлыст из рук черного человека. По случайности, Крамер задел плащ, и тот упал и загорелся. Владелец плаща запаниковал и отвернулся, пытаясь сойти с углей, но он врос в землю и не мог пошевелиться. Он дергался, как раненный зверь, попавший в капкан, пытаясь выскользнуть из оков. Майкл повернулся, чтобы разглядеть его лицо, но тот всячески уворачивался от его глаз. Наконец, терпеть жар углей и обожженную, горящую кожу черный человек уже не мог, он сам повернулся к Крамеру, и тот ужаснулся: перед ним стоял его верный сотоварищ Билл. Языки пламени, получившие пищу в виде плаща, разгорелись ярче и заполонили все помещение. Дым обволакивал, он был осязаем. Сквозь его пелену Майкл увидел, как Изабелла тает. Девушка не была живой, всего лишь восковой куклой, неразрушимой восковой куклой, это объясняет и ее непоколебимый взгляд, и поднятая ввысь голова. Она не была гордой царицей, она просто не могла иначе, так была запрограммирована. Ее лицо раскалилось и начало стекать на грудь, голова лишалась верхнего воскового слоя. А под ним был другой слой, маска спала, и Крамер разглядел черты лица любимого. Действительно, перед ним стоял Джек. Майкл сначала обрадовался, а потом поник, ведь всем им суждено было умереть в этой комнате, в огне, который они зажгли сами. Становилось нечем дышать, углекислый газ вытеснил кислород, и перед глазами поплыла картинка, сознание оставляло парня. Последним, что он услышал был тонкий вскрик Изабеллы-Джека.

***

Наутро Майкл не помнил подробностей кошмара, но стекшая маска Беллы и представшее лицо Уоллиса врезались в его память навсегда. Джеку он ничего не сказал, этот сон стал маленькой загадкой, и не было желающих ее разгадать. С тех пор Майкл Крамер спал спокойно...