7 записей из дневника: запись вторая
28 июня 2014 г., 01:12
Я буду твоим якорем... <...> Я буду твоим отцом, я буду твоей матерью, Я буду твоим любовником, я буду твоим...*
19 апреля 2012 года Знаете, что я сделал в то самое первое знакомство с Фрэнком, вместо того, чтобы спровадить его в полицию или просто послать куда подальше? Я спросил, какого черта он не в школе, потому что был апрельский будний день, а занятия еще никто не отменял. Фрэнк посмотрел на меня своим фирменным взглядом, а-ля «да ты идиот, мужик», и так он на меня будет смотреть всегда, когда будет считать, что я сморозил очередную несусветную фигню. Он спросил меня, какого хрена я не на работе, раз у меня и без того пустой бумажник, а потом предложил сигарету очень сомнительного вида и с еще более сомнительным содержимым. Я отказался, он закурил сам, и тогда я обронил что-то в духе «малолетнего бессовестного засранца», а мне молча показали фак. Первое знакомство состоялось. Второй раз я увидел Фрэнка вечером, сидящим у самой дороги рядом с моим домом. Не знаю, была ли это чистая случайность или он уже тогда знал, где я живу, Фрэнк так и не признался. Глаза у него были уже затуманены, через всю щеку шла царапина, а в руках была банка с пивом. Увидев меня, Айеро сказал что-то типа «Привет, нищенка». Я удивился уже тому, что он меня просто узнал, но, честное слово, я тогда опаздывал и торопился на автобус. Но эта пьянчужка, пошатываясь и запинаясь, побрела за мной. И когда мы пришли на остановку, я понял, зачем. Он остановился чуть поодаль, и через две минуты из ближайшей подворотни высыпала куча подростков, таких же, как и он: пьяных, обдолбанных, с сигаретами или банками в руках, с полуголыми и раскрашенными девицами, виснущими на шеях. Они орали на всю округу, и человек, плохо знакомый с уличным подростковым жаргоном, ни за что бы их не понял. Правда, кто-то из них обронил фразу (точнее, гаркнул на всю улицу), обращенную к тогда еще неизвестному мне парню: «Ну что, Фрэнки, у твоей мамаши белочка уже прошла?» Так я, собственно, и узнал, что Фрэнка зовут Фрэнком, а его мать пьет. Не помню, что он тогда ответил, но помню, что мимолетно обернулся на меня, прежде чем слиться с галдящей толпой. Мы встретились снова через месяц, в автобусе. Я, со своей привычкой задумываться так, что не слышу ничего вокруг, едва не подпрыгнул, когда Фрэнк плюхнулся на сидение рядом со словами «Скажи мне, как тебя зовут?» Он был потрепанный и помятый, от него пахло сигаретами и вчерашней вечеринкой, губы были сухие и потрескавшиеся и растягивались в безумной улыбке. Кажется, если постараться, то я вспомню в мельчайших подробностях каждый день, проведенный с Фрэнком. Удивительно, если учесть, что иногда я могу четыре раза за час спросить, какой сегодня день недели. Я до сих пор не знаю, почему не послал его куда подальше. Не знаю, почему решил, что не могу бросить этого парня на произвол судьбы. Не знаю, почему выбрал его. На улицах ведь куча таких же, как он, куча убивающих себя подростков — выбирай любого, но я выбрал его. Он не выглядел так, словно нуждался в помощи или жаждал спасения. Он даже не выглядел несчастным или обиженным жизнью, скорее, обычным наглым хамоватым подростком. Возможно, в этом и есть вся суть настоящих чувств — когда ты не знаешь, что именно тебя привлекает в человеке. Даже спустя столько лет не знаю, откуда Фрэнк узнал мой адрес, а он до сих пор не признается, но факт остается фактом — он знал, где я живу. И через несколько месяцев Фрэнк сидел, обнявшись с верным белым другом, в моем доме, который тогда еще не был нашим, его нещадно рвало, а я просто был рядом. У меня болели глаза, потому что Фрэнк заявился ко мне поздним вечером, пьяный и под кайфом, не давал мне спать полночи, остальные полночи я сам не сомкнул глаз, потому что он вырубился, но его знобило и лихорадило. Еще через некоторое время он лежал на холодном полу в ванной, обняв руками голову, и не мог пошевелиться от разрывающей затылок боли. Его мучил отходняк, не помогали никакие таблетки, и другой бы на моем месте, наверное, выговорил ему за то, что это происходит в его доме, но у меня даже мыслей таких не было. Мне самому было больно на него смотреть, и мне не давал покоя один вопрос. Я задал его чуть позже, когда Фрэнку стало легче, но он все равно отказывался выходить из ванной, которая была самой прохладной комнатой в доме. - Почему ты делаешь это с собой? - спросил тогда я. Знаете, что он мне ответил? «Я не знаю». Мы сидели на полу, едва соприкасаясь коленями, он был бледным, больным и измотанным, с потухшими глазами, но весь ужас был в том, что он сам доводил себя до такого состояния, а ему было всего 16 лет. Может быть, именно тогда я понял, что не могу оставить все так, как есть. - Тебе ли не все равно? - едко огрызнулся тогда Фрэнк. - Или не хочешь, чтобы в твоем доме загнулся подросток? Мне как будто пощечину дали. - Ты сам появился в моей жизни, сам начал наше знакомство, если помнишь, а теперь, когда ты так обосновался в этой самой жизни, считаешь, что мне совсем на тебя наплевать? Ну что такого я в нем тогда увидел, что решил вытянуть из этого болота во что бы то ни стало? Так или иначе, но Фрэнк был теперь в моей жизни, а за тот, самый первый год, что он был рядом, я сам не заметил, как влюбился в него. * - Placebo “I'll be yours”
