С любимыми не расставайтесь

Я осознаю, что выгляжу как побитая собака. Точнее, пока еще не побитая, но покорно ожидающая удара. Верная псина заискивающе заглядывает в глаза, слабо виляет хвостом, потому что очень боится своей неприкрытой преданностью и огромной любовью вызвать раздражение в том, перед кем сейчас стоит — жалкая, взъерошенная живая душонка, уверенная в неизбежном пинке под зад… Это я. Мы снова на остановке, и каждый миллиметр моего тела наполнен ужасом: все это у меня уже было, и остановка, и «пока, Дэн»… Я очень стараюсь скрыть от Шурки свой ужас, курю, верчу головой в ожидании «чертовой колымаги», которой «нихрена не дождешься, хоть беги в институт на своих двоих»… Но Шурка все видит, все понимает, и при этом спокоен и холоден, как глыба льда. Первым показывается его автобус, и меня тут же кидает в пот. Я суетливо пробую закурить снова, но Шурка отнимает у меня сигарету и… на глазах у всех!.. обнимает, улыбаясь в мое оглохшее ухо — так страшно гудит внутри меня переполненная отчаянием кровь. — Сегодня я тебя «гуляю», идет? Я тупо киваю и, не выдержав, начинаю «вилять хвостом» по всем правилам собачьей науки — жизнерадостно и неистово, повизгивая от невыразимого счастья. Но спрашиваю ворчливо: — Адрес не забудешь? — Глупый… — Шурка проводит ладонью по моей спине. — До вечера? В шесть ты уже вернешься? — В шесть… — Я не могу продолжить, потому что… не могу. Шурка исчезает в дверях. Автобус трогается с места. Сказать, что я совершенно спокоен и во всем уверен — нагло соврать. Я по-прежнему трепещу от страха, что никогда больше его не увижу. * Мы носились по квартире, как два урагана, наталкиваясь друг на друга, смеясь и чертыхаясь. Шурка обхватил меня локтем за шею и, притиснув к себе, пророкотал: — Маленькая неугомонная сучка, из-за тебя я снова опаздываю, а я не опаздываю никогда! И поцеловал взасос. Это я неугомонная сучка?! Мне это нравится! А кто навалился на меня своими костями и чуть душу не вытряс?! Господи, как же с ним хорошо! Мы глотали кофе на ходу, на ходу застегивали штаны. Никогда я не был таким опасно счастливым. До шести часов еще целая вечность! Но надо взять себя в руки. Я же почти невменяем! То улыбаюсь как идиот, то испуганно оглядываюсь, потому что померещилось вдруг, что промелькнувшая мимо долговязая тень — это мой Шурка. Выкурил уже больше полпачки, хотя обычно мне хватало пяти сигарет в день. Михель смотрел понимающе, тщательно пряча пожирающее его любопытство. Наконец он не выдержал. — Ну и как? — Что — как? — Дэн, не дури! Ты же видишь, что я уже на взводе. Я рассмеялся, но, по-моему, как-то очень уж истерично, потому что глаза Мишки испуганно моргнули. — Все хорошо, — успокоил я друга. — Мы… вместе. Кажется. — Уф, — выдохнул он. — Чего же ты бесишься? — А я бешусь? — Ничего себе! — хлопнул Мишка себя по бедрам. — Да ты того и гляди головой о стены биться начнешь! — Мишка, — признался я, — я до чертиков боюсь, что он не придет. Подыхаю от страха! И он снова не дал мне свой номер. — Хм… — Мишка скривил губы. — Может, забыл? Затрахал ты его, наверное, дружище! — ухмыльнулся он. — Кто кого еще затрахал, — буркнул я, и внизу живота сразу же завозилась откровенная, беспощадная похоть — Шурка меня и в самом деле с утра затрахал и вспоминать об этом было мучительно сладко. — Не переживай, — успокоил меня Михель. — Никуда он не денется. А парень-то просто отпад. Я таких только в кино видел. Хотя описал мне его ты совсем по-другому. Я и сам ничерта не понимал. * Ровно в шесть раздался звонок, и я понесся к дверям сумасшедшей торпедой. К тому времени я уже жалобно подвывал, перебегая от одного окна к другому. Шурка стоял в дверях, нагруженный пакетами, как Дед мороз, и улыбался. — Я же сказал, что никогда не опаздываю. Все разработанные мною планы встречи вспыхнули и рассыпались легким пеплом от одного только его взгляда. Я хотел галантно пропустить Шурку в квартиру (если, конечно, Шурка придет), спокойно и вежливо поинтересоваться, как прошел его день, предложить присесть и так далее. Вместо этого я вцепился в него мертвой хваткой, потащил за собой, а он только хмыкал от удовольствия. — Дэн… Пакеты порвутся… Остановись… Но я не мог остановиться. Псина захлебывалась счастьем и тыкалась мокрым носом в любимую шею. Шурка сдался. Опустил пакеты на пол и прижал меня к себе, мгновенно задрожав и глубоко втянув ноздрями запах моих волос. — Дэн… Соскучился не могу. Его губы лишали меня рассудка и воли. Его бесстыдные руки вызывали во мне желание рабски пресмыкаться и ползать у его ног. Я принадлежал этому загадочному человеку полностью — каждым клочком моей кожи, каждым наполненным любовью кровеносным сосудом. Я любил его до самозабвения. Он отстранился. — Мороженое растает. — Мороженое? — Я смотрел на него как дебил: что такое мороженое?! — Ага, — слабо улыбнулся Шурка и попросил: — Давай пировать. * Добрую половину принесенных Шуркой вкусностей я не только не пробовал, но даже ни разу не видел. Он «гулял» меня очень щедро. — Ты, что ли, Корейко? — Я сыто отвалился от стола. — Какая корейка? — непонимающе уставился Шурка. — Что значит — какая? Не какая, а какой. «Золотой теленок»… — Теленок? — Шурка явно не притворялся. — Ты что, не читал Ильфа и Петрова? — с сомнением спросил я. — Что-то знакомое. — Ну, ты даешь! Остап Бендер, Киса… — Это роман? — Да. Знаменитый, причем. — Дэн, романов я не читаю. Почти. Меня больше привлекает научная литература. Я изумленно уставился на любимого Шурку. — Брось. Тебе двадцать лет. Какая еще научная литература?! — Разная. Медицинская, например. Химия тоже очень привлекает. Да мало ли… — Пф, — выдохнул я. — Ты полон сюрпризов. Меня давно подмывало спросить, и сейчас было самое время: — Скажи, а те ребята из электрички… — Что? — взгляд Шурки пронзал насквозь. — Ну… — Я решил идти до конца. — Они явно не учатся в твоем в университете. Надеюсь, Шурка оценил мою деликатность. Я не назвал его странных приятелей сбродом, которым они мне и показались. — Нет, не учатся. Ну и что? — Шурка продолжал пытать меня своими глазами. — Да нет, ничего. Просто странно: ты и они… — Не суди по внешности, Дэн, — жестко оборвал меня Шурка. — Они нормальные парни. Да, им немного не хватает образования… Кстати, Гришка учится в строительном техникуме, мечтает стать архитектором. И пашет по ночам в Хосписе. А то, что выглядят они не слишком шикарно… Так и я был не в этих тряпках, что сейчас на мне, но это не помешало тебе потерять голову. А матерюсь я похлеще их всех вместе взятых. Ты вообще-то знаешь, что я очень-очень грубый? Я до смерти боялся, что Шурка обидится. Но он улыбнулся и разлил остатки вина. — Я ответил на твой вопрос? — Да. Отчасти. Просто немного странно. — Дэн, у меня много знакомых, и все они очень разные. Ничего странного. — Я не об этом. Твой вид… Тогда… Шурка скривился. — А вот это — ужасная глупость. Иногда меня заносит. Потом очень жалею. — Перед кем ты выпендривался? — Да так… — Шурка определенно не хотел отвечать. — Это не важно. Говорю же — глупость. Забудь. Ага, забудь… Все твои чертовы тайны, от которых сосет под ложечкой. Вот ты — со мной. Сидишь напротив в мягком кашемировом джемпере, в уголок которого тонкой цепочкой стекают родинки, бешено зацелованные мною ночью, а я по-прежнему ничего о тебе не знаю. Даже номера телефона. — Живи у меня, Шурка. Я словно бросился в пропасть — так колотилось у меня сердце. Не раздумывая, я предложил ему это, потому что даже секунда раздумий сковала бы мой язык. — Нет. — Он тоже ответил, не раздумывая. Сразил наповал. Пробил в сердце гигантскую дыру. — Почему? — Я пытался не замечать пробоины и дышать. — Я один. — Мне есть, где жить. Я вдруг психанул. Да пошел ты, Шурка, со своими недосказанностями! Неужели нельзя по-человечески отказать?! — Я не угол тебе сдаю, — взглянул я на него исподлобья. — Не злись, Дэн, — миролюбиво попросил Шурка. — Я правда не могу. — Как знаешь, — пожал я плечами. — Мое дело — предложить. — Не хочу привыкать к хорошему, — добавил он. — И зависеть от тебя не хочу. Но я буду часто приходить. Честное слово. Но, как видно, Шурка хотел привыкать к хорошему. И зависеть от меня тоже хотел. Потому что он приходил не просто часто, он приходил ко мне каждый день. И, черт возьми, если это называется не «жить вместе», то я чего-то не понимаю. Два месяца и одиннадцать дней обжигающего счастья. Два месяца. И одиннадцать дней. Тогда я их не считал, я сосчитал их потом, когда они остались в прошлом. Перебирал, как горошины четок — дни рядом с любимым Шуркой, каждый неповторимый день. И пряные, влажные ночи. Я просыпался утром в его объятиях. Я в его объятиях засыпал. Он не выпускал меня из своих объятий. Страх, что он не придет, постепенно отпускал меня, таял, растворялся в тепле его рук. Но иногда он не приходил. Иногда? Что за игры с самим собой? Он не пришел ночевать ровно четыре раза, предупреждая заранее — с самого утра. Мялся, топтался, ерошил мне волосы, терся носом о щеку… — Дэн, сегодня мне необходимо быть дома. — Я понимаю. Но я не понимал. Где это — дома?! Разве не здесь твой дом, Шурка?! Он непременно звонил перед сном, болтал чепуху — развлекал. Я смеялся, слушая его трескотню, и считал минуты до следующего вечера. Постель казалась мне могильно холодной, пустынно огромной и чужой. Без Шурки я самому себе казался чужим. Вечером он встречал меня возле института, и мы неслись домой как сумасшедшие. Я даже не предполагал, что можно так адски скучать. У меня разрывалось сердце. И только рядом с его сердцем, совпав и ритмом и громкостью, оно наполнялось покоем. Несколько раз к нам приходил Мишка. К нам… К нам… Черт возьми, разве может быть что-то прекраснее этих четырех букв? Удивительно, но Мишка и Шурка идеально совпали: оба ни дьявола не смыслили в высокой литературе и оба обожали трепаться о вещах, которые, в принципе, были мне довольно-таки интересны, но не настолько, чтобы посвятить им вечер. Я терпеливо слушал, а потом говорил: «Стоп, парни! Я сыт лекциями по горло — даже подташнивает». Они дружно затыкались, мы пили пиво, смотрели боевики или футбол, вопя и в том и в другом случае. В общем, нам было здорово. А потом Михель уходил домой, а мы с Шуркой набрасывались друг на друга и валились на пол, сплетаясь руками и ногами, как живые, перевозбужденные лианы. Яркий калейдоскоп нашей совместной жизни проворачивается в моей памяти бесконечно, изнуряя подробностями и деталями. …вот Шурка обжегся, и на его пальце вздулся волдырь. Шурка орет как резаный, яростно трясет кистью и уворачивается от моих рук — боится, что будет еще больнее, если я помажу обожженное место льняным маслом. Я уговариваю его, будто маленького, уверяя, что не один он обжигался в этом мире, что бабушка всегда лечила льняным маслом мои ожоги… …вот он лежит на животе, уткнувшись в какой-то сверхумный журнал, а я бубню ему в ухо одно и то же: ужин, ужин, ужин… Он отбрасывает журнал и хватает меня за руки. И я падаю. На него. Путаюсь в его… то есть, в моей, потому что она — на нем… майке, пытаясь добраться до пупка, который обожаю, в который могу бесконечно погружать язык, упиваясь Шуркиными стонами и заражаясь его крупной дрожью. Никто не знает, что Шурка может от этого запросто кончить. Я долго вылизываю его пупок, а потом — три-четыре движения рукой, и… …у Шурки плохое настроение — вчера он ночевал «у себя». Где находится это «у себя», и кто ждет его там, портя ему кровь, я так и не знаю, но заранее ненавижу, кем бы он ни был, пусть даже отцом родным. Шурка неподвижно сидит на диване, свернув ноги калачиком, и таращится в экран телевизора. Лицо его непроницаемо и немного сердито. Совсем немного, почти незаметно, но я-то знаю. Я сажусь рядом, и Шурка склоняет голову на мое плечо… …Шурка стоит возле окна… …Шурка моет посуду… …Шурка вышел из душа… …Шурка спит, приоткрыв рот… …Шурка ждет меня около института… …Шурка зевает… …Шурка разговаривает по телефону… Шурка живет со мной уже третий месяц, а я все еще в это не верю. * А потом наступили черные дни. Это был четвертый раз, когда Шурка не ночевал дома, со мной, когда простыни обжигали холодом мою кожу. Мне было невыносимо плохо — за весь вечер Шурка не позвонил ни разу. Эту ночь я провел как в бреду: метался, вздрагивал, просыпаясь от собственных стонов. Шурка позвонил рано утром, выдернув меня из кошмара, в котором я искал его, звал, о чем-то просил и умолял. Он извинился, что вчера не смог выйти на связь; в его голосе было столько нежности, и мне стало невыносимо страшно: что случилось?! Вечером он пришел довольно поздно — в десять часов, доведя меня тем самым до ручки. Улыбнулся, обнял и долго целовал в дверях. Хоть немного отлегло от сердца. — Шурка, ты охуел? У меня чуть инфаркт не случился! — Не матерись. — От кого я это слышу?! Ты сам материшься, как стихи читаешь. Он затормошил меня, затряс и тычками в спину погнал на кухню. — Умру, если чего-нибудь не дашь. Мы ели пельмени, щедро поливая их кетчупом «Кальве». Да, это был именно «Кальве». Шурке он нравится… Нравился. Потом мы долго торчали в душе. Нам было тесно, томно и весело. Наши задницы скользили по кафелю; с наших членов стекало — сначала вода, потом сперма; наши губы ловили капли — и капли воды, и капли спермы. В постели мы только нежились — странно, но на этот раз полноценный секс был чем-то лишним, второстепенным. Шурка меня заласкал, затискал. Уснули мы быстро, разомлевшие, опьяненные откровенными прикосновениями, и легкие опустошенными телами. Утром, за кофе, он мне сказал: — Дэн… Я уезжаю. Все во мне оборвалось. — Куда? Когда? Надолго? — В Англию. Через неделю. Навсегда.