С любимыми не расставайтесь

Мне показалось, что я перестал воспринимать человеческую речь. Смысл Шуркиных слов до меня не доходил, хоть убей. Какая-то Англия… Что за Англия?! Осознание накрыло потом, через несколько оглушительно долгих минут. А пока я сидел перед ним дурак дураком и пытался хоть что-то понять. И когда наконец-то понял, почувствовал себя высохшим, никому не нужным листком, который оторвало порывом ветра, бросило на дорогу, и скоро на него наступят грязной подошвой и перемелют в труху. Мой Шурка уезжает в Англию. Навсегда. И, черт возьми, это так… естественно. Я вдруг отчетливо понял, что именно там ему самое место — удивительному и непостижимому, тонкому, безупречно слепленному шедевру. Он легко сольется с британским воздухом, мгновенно став своим каждому встречному англичанину. И те набросятся на него с восторгом и алчностью, вопьются в его нежную шею жадными поцелуями и мигом обратят в свою чопорно-аристократичную веру. И Шурка забудет меня, как недоразумение, как нелепый каприз. Ну, было… И что? Незачем вспоминать. Захлестнула дикая ревность, и это было первым из каскада разрушительных чувств, что обрушатся на меня потом, через пару-тройку минут. Шурка уезжает в Англию. Навсегда. Через… Что?! Через неделю?! — Какого лешего ты молчал? Почему сказал об этом только сейчас? — спросил я очень спокойно — каскад еще только набирал свою силу. Шурка вскочил и забегал по кухне. — А когда?! Когда?! — восклицал он, останавливаясь за моей спиной, размахивая руками, как безумная мельница крыльями, и снова принимаясь бегать. — За час до отъезда? Месяц назад? Что могло измениться, если это был практически свершившийся факт?! — Поэтому ты ненавидел меня, да? — догадался я. — Поэтому изнасиловал в той подворотне. Мне показалось, что Шурка сейчас умрет — так он побледнел, так закачало его из стороны в сторону. — Зачем ты… Видит бог, я не упрекал. Я просто озвучил свою догадку. И какое же это насилие, если сам я тогда трясся от страсти, подставляясь под его руки? Но я это произнес и до сих пор не могу простить себя за причиненное Шурке страдание. Он вышел из кухни и притих в глубине квартиры, которая показалась мне в этот миг огромной, не знающей ни конца ни края. Я ополоснул наши чашки и убрал их в сушилку, насухо вытер обеденный стол… Шурка стоял в дверях, готовый уйти. — Не приходи сегодня, — сказал ему я. — И вообще больше не приходи. Вали в свою Англию. — Не приду. Сказал и ушел. А я остался в прихожей, внимательно рассматривая входную дверь: каждую трещинку на ее поверхности, каждый изъян. Это моя дверь, и она закрылась. За моим Шуркой. Навсегда. Что такого ужасного в этих словах? Почему из-за них померкло солнце и высох воздух? Я не поехал в институт, я лег на диван и лежал до самого вечера, ни о чем не думая, не вспоминая, не обвиняя. Лежал, как всеми брошенный паралитик,— некому подать воды, некому поднести судно. Лежал до прихода Шурки. Он молча прошел на кухню и включил чайник. Он сделал это так привычно, так по-домашнему! Вскоре вода зашумела, потом раздался громкий щелчок и одуряющее запахло арабикой. В голове помутилось: весь день я ничего не ел и не пил. — Дэн… — раздалось Шуркино рокотание — сладостное, губительно-бархатное, родное. Мой любимый Шурка уезжает в Лондон. Навсегда. И осталась одна неделя. Я приплелся в кухню и сел за стол, жадно хлебнув крепкий, сладкий напиток. И из глаз моих хлынули слезы. Они лились и лились, и я глотал соленую горечь с привкусом кофе — на грани обморока, на грани истеричного хохота, на грани… всего. — Послушай, Дэн… — Ты простил мне те слова? — Да. Послушай. Я много думал… — Он поднялся, подошел ко мне, наклонился и горячо выдохнул туда, где когда-то очень давно… или не очень давно… у меня было нежное темечко. То ли поцеловал, то ли поделился теплом. Потом он погладил мои окаменевшие плечи и сел напротив. — Дэн… Я уеду, но это не страшно. Ты приедешь ко мне. Если, конечно, захочешь. — Что? — В который раз я ни бельмеса не понимал. — Куда? — В Англию. Ничего сверхсложного в этом нет, поверь. И Макс согласился… — Какой Макс? — Я по-идиотски зашмыгал носом. Я все еще туго въезжал, но в груди уже разрасталось такое сумасшедшее облегчение, что она показалась мне невесомо-прозрачной, воздушной. — Какой еще Макс? — Мой брат, — сказал Шурка, доставая из кармана платок и протягивая его мне. — Но об этом — потом. Ты закончишь институт. Это год, Дэн. Всего лишь год. У тебя последний курс, ни к чему срываться с места сейчас. — Но ты же срываешься… — Мне не верилось, что мы обсуждаем это всерьез. — Я — другое дело. В университете я был на правах вольного слушателя. Не хотелось время терять, да и Максу спокойнее. У тебя все намного сложнее. Госэкзамены — это не шутка. Потом, в Англии, мы решим, как быть дальше. Это уже нюансы. Пустяки. — В это невозможно поверить: Шурка меня уговаривал! — Здесь у тебя все равно никого, насколько я знаю, твои близкие остались на малой родине… — Да. И мама, и папа, и сестра. — У тебя есть сестра?! — Шурка аж подскочил. — И ты молчал?! — Ты о брате тоже молчал. Он смущенно кашлянул. — Ну да… Так что ты ответишь, Дэн? Я смотрел на него с запредельным обожанием. Как бы фантастично ни звучали его слова, которые наконец-то начали до меня доходить, одно то, что он произносил их, что он строил планы, в которые вписывался такой придурок, как я… Я был старше Шурки на целых три года, но казался себе несмышленышем, сопливым пацанчиком, которого кто-то взрослый и мудрый взял под свое крыло. Я под Шуркиным белоснежным крылом. — Я… не знаю, — продолжал я тупить. — Чего ты не знаешь?! — раскипятился Шурка, а потом сник. — Ты не хочешь… — Хочу! Шурка, очень хочу. Он просиял. — Вот и хорошо. Хорошо. — И засуетился: — А сейчас нам надо ложиться. Скоро час ночи, и завтра полно беготни — день будет не из легких. — Ты придешь завтра? — спросил я. — Приду. Каждый вечер и каждую ночь я буду с тобой. До самого… — Шурка посмотрел на меня виновато и протянул руку. — Пойдем? Я уложу тебя. И он меня уложил. Раздел до трусов, укрыл одеялом и присел на краешек постели. — Дэн… Эта неделя… Я хочу, чтобы ничего не менялось. Ты пойдешь в институт. Пойдешь? — Пойду. Конечно. — Я буду занят в течение дня. Сборы не займут много времени, но тем не менее… Кроме того, остались кое-какие формальности. А вечером мы, как всегда… — он оглянулся по сторонам, — …встречаемся здесь, у нас. Идет? — Ты не хочешь мне рассказать? — Хочу. Я все тебе расскажу, но не сейчас. Ты похож на чувака из фильма ужасов: нечто зеленоватое, с красным распухшим носом и глазами-щелочками. Так что спи. Я рядом. Завтра весь вечер — наш. И я уснул, будто провалился. Самое невероятное — спал я очень крепко и даже не почувствовал, как под одеяло скользнул мой Шурка и обнял меня. Утром я подскочил, шаря вокруг себя трясущимися руками и натыкаясь на пустоту. Я едва не заорал от ужаса. А потом услышал шум воды: Шурка принимал душ. Я рухнул на постель, зарывшись лицом в подушку, задыхаясь и давясь вновь подступающими слезами. Невыносимо! Невыносимо! Невыносимо! Господи, пусть это будет сном! Я не выдержу этот год! Я иссохну, как тот проклятый лист, и меня развеет по ветру. Как я буду без Шурки?! На мою спину опустились распаренные ладони. — Дэн… — Я в порядке, — глухо выдавил я. — Я вижу. Он прилег рядом и прижался душистым телом. — Мы выдержим, вот увидишь. Если, конечно, ты не бросишься во все тяжкие. — В смысле? — вынырнул я из подушки. — Снова начнешь менять девушек как перчатки. Ты же нормальный парень, и если бы не я… Я повернулся к нему лицом, и Шурка шутливо прикрылся руками. — Дэн, успокойся. Я пошутил. Господи, у тебя, случайно, под подушкой нет сабли или кинжала? — Ты долбаный сукин сын! — Я заикался от бешенства. — Ублюдок английский! Я люблю тебя больше жизни, а ты… Засунь своих девушек знаешь куда?! И спихнул его на пол. — А вот ты точно расслабишься, — шипел я, свесив с дивана голову. — В этой твоей Англии педик на педике. Они быстро тебя охмурят. — Яичницу будешь? — спросил с пола Шурка. — Что?! — Яичницу. — Пошел на хер! — заорал я. — Буду! Я не жрал весь день и всю ночь! Мы ели приготовленную Шуркой яичницу и смотрели друг на друга со смертельной тоской. * Эта проклятая неделя летела, как тысячекрылая птица, и я готов был намертво вцепиться в каждый исчезающий день. Мы с Шуркой не жили, мы доживали. Как два безнадежно больных, знающих, что скоро умрут. Оба таяли на глазах, и если от меня еще кое-что оставалось, то на Шурку было страшно смотреть: это он был тем самым иссохшим листом. Я загибался от жалости, зная теперь, что у него никого на всем белом свете, только брат и я… …Мы проговорили весь вечер, и выпили литр виски, почти не пьянея. Шурка рассказал о себе: что погибли родители, и что похоронены они в Англии, что семейный бизнес перешел к совсем молодому, но невероятно талантливому и умному Максу, и тот успешно им управляет, что здесь они по делам фирмы — какие-то серьезные осложнения с дочерним предприятием, и эти осложнения стоили Максу кучи потраченных нервов и массы времени. — Да еще я со своими заскоками, — корил себя Шурка, подкладывая на мою тарелку ломтики красной рыбы. — Ешь. Понимаешь, Дэн, я терпеть не могу, когда меня принуждают, когда давят и уж тем более когда считают, что я не способен разобраться в собственной жизни, вот и дурю иногда. Однажды… мне было пятнадцать, прошло два года после смерти родителей… я обрился наголо, потому что Макс посчитал мои кудри излишне… роскошными. Можешь себе представить урода? Вспоминать тошно. Да и теперь… — Наголо? — Я попытался представить лысого Шурку. — Лучше бы ты сделал это сейчас! Как подумаю, что все эти… денди будут облизываться на твою шевелюру! — Хочешь? — наклонился ко мне Шурка. — Что? — оторопел я. — Обреюсь наголо. И буду лысым до самого твоего приезда. — С ума сошел! — Я испуганно замахал на него руками. Уверен, согласись я на это, Шурка и глазом не моргнет — обчекрыжит всю свою красоту. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Я смотрел на него и видел, как сильно Шурка устал, лишь сейчас осознав, чего стоили ему эти два месяца. Знать, что всему приходит конец, что с каждым днем он все ближе и ближе… Бедный мой Шурка. — А ты… А вы… Он открыл глаза. — Что? — Почему вы живете в Англии? Почему родители похоронены там? — Все просто, Дэн. Мама — русская, отец — англичанин. Я вытаращился на него, потеряв дар речи. Мой Шурка и правда заморский принц?! Он улыбнулся. — Что тебя так удивляет? Отсутствие акцента? Мама вложила в это всю свою русскую душу. Между прочим, мы часто сюда приезжали, здесь жила моя бабушка. И, кстати, это она звала меня Шуркой. Ее не стало вскоре после… трагедии. — Значит, твой брат тебе и мама, и папа… — И даже бабушка, — горько усмехнулся Шурка. — Он удивительный человек. Это я придурок. Ненавижу себя за это. Он поднялся и подошел ко мне. — Ты не бросишь меня? Кровь прилила к голове и густо окрасила щеки. Я?! Я брошу его?! Да я не знаю, как день без него прожить! — Шурка, ты помешался? Пока это ты бросаешь меня. Он наклонился и поцеловал меня в губы, и я рванулся к нему, опрокинув стул. Мы не целовались с ним целую вечность. У меня звенело в ушах, бились все жилки на теле. Я оплетал его руками, как паук-кровосос: мое, не отдам. Шурка, Шурка, Шурка, ну как же так… Он оторвался от моих губ — хмельной, раскрасневшийся, полный желания. — Шурка… Я призывал. Я не скрывал, что переполнен, что нет сил терпеть его близость. — Шурка… Я уже умолял. — Подожди, Дэн, — сказал Шурка, отодвигаясь подальше, а потом и вовсе вернулся на свое место. — Ты еще не все знаешь… — Он заглянул в мои шальные глаза. — Два года назад со мной произошло кое-что странное. Необъяснимое. Я перестал разговаривать. Я хорошо спал, с аппетитом ел, что-то делал, но при этом молчал и смотрел мимо людей. Это продолжалось два месяца. Я даже не осознавал, что нахожусь в… психушке. Однажды утром я проснулся не в своей постели и не в своей комнате — совершенно нормальным. Долго не мог понять, где я и что я здесь делаю… Макс тогда сильно перепугался. Да и сейчас он за меня трясется, всюду возит с собой, боится оставить даже на две недели. Так что я обыкновенный псих. Рискнешь связаться с таким? Как будто я уже не связался… Что я мог ответить ему? Что мне плевать, кто он такой: псих, маньяк или наемный убийца? Что не выдерживающее всего этого сердце сейчас лопнет, и кровь зальет мою… теперь уже только мою… кухню, и нам с ним придется допивать виски, смешанный с кровью? Этого я сказать не сумел. Поэтому я сказал другое: — Гад ты, Шурка. Издеваешься над Максом (я уже называл его Максом!)… Зачем? Знаешь ведь, как он переживает. Лохмотья свои помойные нацепил, ногти отрастил, как у Дракулы. Чуть всю задницу мне не разодрал! Ты в таком виде ходил на лекции? Хорош гусь! А еще умным себя считаешь. Научную литературу тебе подавай. Лучше бы Ильфа и Петрова читал. И Шурка улыбнулся: — Обязательно почитаю. Мы долго еще разговаривали, строили планы, и все казалось легко выполнимым. Потом мы разделись, легли друг на друга и через пять минут стонали на всю квартиру, прижимаясь твердыми сосками и такими же твердыми членами… — Впусти меня, Дэн, — попросил Шурка, и я снова чуть не заплакал. Его теплые большие ладони на моей пояснице. Под их ненавязчивой тяжестью трещит мой позвоночник. От их тепла закипает моя кровь. Не хочу лишиться этого даже на миг! Не хочу! Я прижался к нему, вдавился носом в напряженную шею и заныл, запричитал. Я превратился в гребаную мокрицу, совсем не умеющую держать себя в руках. Мы почти не спали в ту ночь, и лишь под утро впали в состояние, больше похожее на беспамятство, чем на здоровый сон. Мы выпили друг друга до последней капли, истерзали друг другу губы, щетиной расцарапали подбородки, и на следующий день выглядели как с дичайшего перепоя: красные, с воспаленными, слезящимися глазами, шатающиеся на слабых ногах. Совершенно несчастные. Потому что оставалось четыре дня. * Я рассказал обо всем Мишке. Он округлил глаза и замолотил себя кулаками по бедрам. — Будь я проклят! — охал и ахал он. — Дэн! Ну надо же! А я-то думаю: чего это ты на себя не похож… Поссорились, наверное… С влюбленными это бывает… А вы… Ну надо же! Шурка уезжает в Англию… Ты уезжаешь в Англию… Как в кино! Блин. Слушай, я точно признаюсь Артуру! Мы с ним вчера столкнулись в буфете, и он сказал: «Привет, Михаил. Как дела?» Как думаешь, Дэн, это намек? — Ага. * Наша последняя ночь была очень странной. Мы расставались на бесконечное количество дней и ночей, но так и не притронулись друг к другу. Испуганно отдергивали руки даже при случайном прикосновении, смущались, прятали глаза, суетливо хватались за первые же попавшиеся предметы: книги, чашки, сигареты, какие-то тряпки. И это было необъяснимо. Мы очень устали, но продолжали слоняться по квартире, натыкаясь на мебель. Говорили о незначительных, не имеющих никакого отношения к нашим разгромленным жизням вещах: пробки на дорогах, закончившийся сахар, «хвост» по общей терапии… Не говорили только о нашей любви. Я на удивление ясно видел нас обоих со стороны: два издерганных, выпотрошенных до донышка тела с впалыми черными глазницами и побелевшими губами. Мы не имели права добить друг друга страстью, и уж тем более — нежностью. В постели мы лежали рядом, как два покойника: вытянутые, окоченевшие, страшные. Шурка сказал в темноте: — Дэн — год… И я ответил: — ГОД, Шурка… Больше мы не произнесли ни звука. Мне снилось небо, в котором образовалась огромная бездонная брешь. Провал в никуда. Это был самый кошмарный сон за всю мою жизнь. Я открыл глаза, не умея сделать даже короткий вдох. Я разучился дышать, а Шурки не было рядом. Хватал ртом пустоту, и легкие жгло, и горло саднило. Шурка зашел в комнату и испуганно бросился ко мне. — Дэн! Что?! Что случилось?! — закричал он. Звук его голоса сдвинул перекрывающий клапан, и воздух медленно полился в гортань. Я сказал: — Сегодня ты уезжаешь, Шурка. * Мы даже не обнялись. Невозможно. Слиться теплыми, жаждущими телами, а потом оторваться… Как? Мы крепко пожали друг другу руки. Шурка, Шурка, как высоко ты летишь…