Яблочные сады Техаса

      Чарли Хилл попытался улыбнуться своему отражению, но грязная зеркальная поверхность отобразила гримасу, больше походившую на оскал безумца.       Когда все это началось? Год назад у него были любящие родители, стипендия в Канзасском университете, своя группа и даже начали наклевываться серьезные отношения с отличницей Мэг с антропологического отделения, на которую он не один месяц заглядывался. И пусть родители частенько на него давили, пусть последние тесты он завалил, пусть с группой они не продвинулись дальше репетиций в гараже, а с Мэг — дальше поцелуев и поглаживаний — все же это в полной мере можно было назвать жизнью. Он уже не раз проклял тот злополучный вечер, когда на студенческой вечеринке рядом с ним на диванчик плюхнулся Тейлор, «лучший музыкальный менеджер к западу от великой Миссисипи», как он сам представился. А дальше... дальше был разговор, пестревший сочными описаниями перспектив, пяти, нет, шестизначных сумм гонораров и славы, сравнимой разве что с лаврами Джо Пэрри[20] и Лесли Уэста[21]. И он повелся — как простачок, впервые сыгравший в «Наперстки» с опытным шулером. Казалось, стоит внимательно следить за ловкими руками, проворно переставляющими металлические цилиндры, и без проблем можно будет определить, под каким спрятан заветный шарик. Но в итоге он сам превратился в незамысловатый приз: Тейлор надежно припечатал чашечку к столешнице вместе с дверцей переносного сейфа, в котором лежал их пятилетний кабальный контракт.       После этого дни смешались в бесконечную череду выступлений по дешевым заблеванным барам и клубам с четверкой таких же неудачников, как он сам. Конечно, Чарли мог сбежать, подать в суд, если бы Тейлор вдруг надумал начать разбирательства, ведь на момент заключения договора ему было девятнадцать — возраст неполного совершеннолетия. Однако проблема заключалась совсем в другом. Неопытный, окрыленный туманными, но такими соблазнительными обещаниями, парень сам отсек все пути к отступлению: громко хлопнул дверью отчего дома, лично забрал документы из вуза и бросил небрежное «Аривидерчи, неудачники» ребятам из бенда. Только с Мэг прощание состоялось на более или менее положительной ноте. На предложение стать его Сюзанной и сопровождать на гастролях[22] девушка ответила отказом, но пожелала удачи и наградила долгим, хоть и довольно невинным поцелуем.       «Должно быть, решила приберечь свою девственность для более надежного, "хорошего" парня», — думал Чарли, намеренно разжигая ненависть ко всему, связанному с прошлым: так было легче оставлять родной город.       Год шатаний по сомнительным заведениям в компании начинающих алкоголиков привел его в бар «Атлантик Бриз» почти на самой окраине Ирвинга. Хотя, следовало отдать должное, в сравнении с большинством «злачных мест», где ему приходилось выступать, это можно было причислить к довольно приличным.       Парень повторно скосил взгляд на гримерное зеркало. Несколько лампочек в раме перегорело, и свет распределялся неравномерно, создавая причудливую игру теней на симпатичном, но заметно осунувшемся лице. В первое время он старался ухаживать за своей внешностью, иногда даже подводил глаза и брови по примеру эпатажных рок-звезд. Его подружки часто говорили, что он очень милый, и для привлечения визжащих фанаток Чарли решил разыграть эту карту. Только вот хорошенькие девушки не очень-то жаловали бары с покосившимися вывесками, неисправной системой пожаротушения и допотопными автоматами, хрипло выплевывавшими такие же древние мелодии за четвертак. А после того как однажды какой-то гориллоподобный мужик шлепнул его по заднице и сообщил, какая хорошая у него попка, он и вовсе выкинул тайком купленный в магазине косметики карандаш.       — С днем рожденья тебя, Чарли, — саркастично обратился парень к своему отражению.       Сегодня ему исполнялось ровно двадцать. Вместо свечей, которые полагалось задуть на праздничном торте, у него было кое-что получше. Порошок кокса, уложенный аккуратной белой дорожкой на ровно обрезанном куске стекла, словно манил: «Ну же, вдохни меня и получи свои шестьдесят минут кайфа». Свернув в тонкую трубку долларовую купюру и приложив ее к одной ноздре, предусмотрительно зажав другую, он наклонился и втянул порцию микроскопических кристаллов.       Где-то на третьей секунде окружающий мир стал расцветать уже знакомой радугой. Лампочки на зеркале принялись поочередно задорно ему подмигивать, батальон флаконов с кремом и пудрениц, выстроенных на туалетном столике, пыхтел и извергал облачка сладкого пряного аромата, а яркие, сверкающие блестками костюмы и платья, развешанные в гардеробе слева, вот-вот были готовы сорваться с плечиков и пуститься в пляс. Чарли хотелось петь, и он принялся во всю глотку выкрикивать строчки «Да здравствует рок-н-ролл»[23], попутно, кажется, разбавляя текст куплетами из других композиций. Пацан, сидевший в зеркале напротив, был, определенно, в восторге: его улыбке мог позавидовать даже Чеширский Кот. Через минуту (или полминуты?.. или полтора часа?) Чарли осенило:       — Это ж я сам!       Его потянуло на смех, и еще какое-то время он гоготал чуть ли не до икоты, а потом запрокинул голову и уставился на выкрашенный в темно-голубой потолок. По нему плыли облака, напоминавшие обрывки марли, из разрывов дневной голубизны проглядывала звездная ночь. На пульсирующий от обилия мыслей мозг лавиной накатило осознание: а ведь они сегодня просто потрясно выступили! Особенно запомнился светловолосый парень, сидевший за стойкой с полным, нетронутым стаканом пива и неотрывно следивший за каждым его движением на сцене. Откуда пришла эта мысль? Может, темно-голубой потолок слишком напоминал цвет глаз незнакомца?       После выступления Чарли понурив голову (с чего бы это?.. они же просто охренительно выступили!) прошел совсем рядом с примеченным парнем, едва не задев его плечом, и понял, что лицо незнакомца выражало не интерес и не восхищение. Скорее это была жалость, оставлявшая неприятный осадок, будто его насквозь просветили рентгеном и увидели все подробности нисхождения Чарльза Хилла на самое дно. Именно на самое дно: вчерашний «инцидент» в туалете был негласным тому доказательством.       — Ты такой хорошенький, Чарли, — шептал ему, уже успевшему закинуться, Тейлор, осторожно подталкивая парня к открытой кабинке.       Щелчок расшатанной задвижки уже не настораживал: это был далеко не первый раз, когда мужчина пользовался его невменяемостью, чтобы оттрахать. Дальше, по обыкновению, последовала череда коротких грубых прикосновений — расслабляющий эффект кокаина превращал их почти в ласки. Большая волосатая ладонь задрала футболку до самой шеи, сжала грудь, вторая рука, жестко пройдясь по подтянувшемуся прессу, чуть ли не с мясом сорвала пуговицы на джинсах и нырнула под резинку трусов.       У Чарли, безостановочно до этого хихикавшего, перехватило дыхание: чужие пальцы принялись перебирать яички, с каждым движением усиливая нажим. Он прильнул спиной к мужчине, прогнулся в пояснице, словно в попытке уйти от ласкающей руки, и одновременно уперся задницей в медленно уплотнявшуюся выпуклость, явственно ощущавшуюся через несколько слоев ткани. Плечо щекотало не менее надрывное, чем у него, пахнущее абсентом дыхание Тейлора. Перед глазами плясала карусель — матерные слова, испещрявшие стенки перегородок, сливались в беспорядочное разноцветное нагромождение букв, а сливной бачок, которому надлежало стоять аккурат напротив, постоянно уезжал влево, затем возвращался на прежнее место, снова съезжал — и так до бесконечности.       Когда массировавшая яички ладонь переместилась на основание члена, Чарли, издав приглушенное собственной рукой мычание, вздернул ногу, упираясь носком кроссовка в ободок унитаза. Колени подгибала приятная истома, а живот, наоборот, сковало жаркое напряжение. Казалось, оба круга кровообращения работали сейчас только на один орган, по которому уже вовсю ездила рука Тейлора. Влажные звуки вызвали в пустом воспаленном мозгу ассоциацию, показавшуюся дико смешной: в далеком прошлом его одноклассник Билл издавал нечто подобное с помощью ладоней. «Немецкие аплодисменты», — комментировал он, и сидящие вокруг мальчишки принимались гоготать, рисуя в воображении неприличные картинки.       Чарли попытался рассмеяться, но воздух вышел из легких протяжным булькающим стоном. Тейлора такая реакция, похоже, еще больше распалила.       — А ну-ка... — Он рывком сдернул ногу парня с унитаза и спустил его джинсы до середины бедра. — Сейчас, сейчас... — раздалось из-за спины натужное пыхтение, а вслед за ним звук расстегиваемой ширинки.       Повинуясь нажиму ладони, до боли вцепившейся в плечо, Чарли наклонился вперед, уперевшись в шаткий сливной бачок, и расслабил ягодицы, которые тут же раздвинули подрагивающие от нетерпения руки. Короткий плевок — и в его заднем проходе уже орудовали пальцы, растягивая нежную кожу. Дальше все походило на короткий фильм, из которого произвольно удалили минимум треть кадров: он помнил, что выкрикивал какие-то нечленораздельный звуки, а Тейлор, ругаясь, затыкал ему рот, не переставая, впрочем, толкаться в его нутро, изредка замедляясь и меняя угол; помнил собственную руку, яростно дрочившую под аккомпанемент шлепков яиц мужчины, и болезненное давление, распиравшее кишки и доходившее, казалось, до самой поясницы.       Вместе со спермой, брызнувшей в унитаз, член Тейлора будто выбил из него остатки кокаинового дурмана, и его чуть не вывернуло — от ощущения хлюпающей под подошвами воды, текущей из неисправной сантехники, от вида зеленоватых пятен плесени на стыках плиток и неожиданно четко проступивших на стенах матерных слов, самым крупным из которых по какой-то злой иронии оказалось «сучка».       Тейлор поправлял на нем одежду в неком подобии заботы, а у Чарли перед глазами плавали бурые пятна, похожие на гибридных медуз. Воздух, казалось, загустел до кисельной консистенции, и каждое движение требовало двойных усилий. Когда Тейлор вышел, прикрыв за собой дверцу кабинки, парень еще некоторое время сидел, ожидая, пока окончательно уйдет головокружение. Он задрал голову, чтобы ускорить отходняк, и похолодел: пятна-медузы, которые исчезли минутой раньше, скопились и парили над его головой аморфным студнем. На голову и плечи упала почти физически ощутимая тяжесть.       — Это тонны воды, Чарли, потому что ты почти на самом дне, — резюмировал он, окончательно протрезвев.       Праздничный хоровод гримерки был куда приятнее галлюцинаций в туалете: там все возможные пути отступления скрывала океанская вода, а дурнота не давала сосредоточиться. Здесь же было много света, приятно пахло, а прямо перед ним расстилалась вполне реальная дорога, точнее дорожка — белая и приятно пощипывавшая носоглотку. Поразившись собственному тонкому сравнению, Чарли вновь приложил скрученный доллар к носу и наклонился за новой порцией порошка. «Ты на дне, "сучка", поэтому бери, что осталось», — смеялся над ним облачный потолок, и парень, не отрываясь, вдохнул еще раз и еще. На глазах выступили слезы, слизистую словно обожгло кислотой, а потолочное небо все продолжало смеяться. Внезапно его сковал страх — отчего-то пришла уверенность, что у него прямо сейчас остановится сердце. Он подскочил и со всех ног бросился к двери. Небо по-лошадиному ржало ему вдогонку, пока он несся по длинному коридору, сбивая попадавшихся на пути людей. Вслед ему летели ругательства и возмущенные возгласы, но Чарли не обращал на них внимания: все усилия он устремил на отчаянный забег до зала и попутно молился, чтобы синеглазый незнакомец все еще был там.       Бар «Атлантик Бриз», далеко не самый роскошный, но очень атмосферный, встретил их звоном бокалов, стуком бильярдных шаров и гомоном пары сотен гостей. Со сцены гремели металлом басы и надрывался молодой, невменяемого вида солист. Мел поморщился и, обогнав Джека, устремился к барной стойке, выглядевшей островком спокойствия в общем звуковом хаосе.       Взгромоздившись на высокий стул, мужчина заказал два «Баклера» и, как только перед ним оказалась кружка, с жадностью припал к вожделенному напитку. Мел снова был молчалив, пиво пробовать не торопился — только крутил так и эдак запотевший стакан. Холодный оттенок нижней подсветки делал его бледность немного мистичной. Почти черные ногти то и дело постукивали по толстому стеклу.       — Мне нравится звон, — проследив за пристальным взглядом мужчины, пояснил парень, — он успокаивает.       Джек изобразил понимание: он не знал, как еще реагировать на подобные комментарии попутчика, но уже, кажется, начал к ним привыкать. На некоторое время Мела, видимо, увлекло выступление. Он отвернулся к сцене, не отнимая рук от нетронутой кружки. Пока безымянный бенд отыграл три—четыре композиции, Джек успел обговорить с улыбчивым, сверкавшим выбритой лысиной барменом предстоящие парламентские выборы, взлетевшие цены на бензин и результаты «Пятисот миль Индианаполиса»[24].       — Что-то ты совсем кислый, — прокомментировал он погрустневшее лицо своего попутчика, когда тот в конце концов оторвался от созерцания сцены.       Выступление закончилось — место на сцене заняла следующая группа. Мимо с угрюмым видом прошествовал затянутый в кожу солист, едва не задев Мела плечом.       — Да так, — неопределенно ответил он, провожая взглядом сгорбленную спину.       Решив как-то расшевелить собеседника, Джек попытался взять беззаботный тон:       — Вот ты вроде до чертиков мест объездил, а все равно такое ощущение, будто из застенков только выбрался. И как ты до этого один путешествовал?       Отчасти это было правдой: среди толп покупателей в «Крогере» Мел растерялся, как пришелец из средневековья, попади он в мегаполис по типу Нью-Йорка или Токио. Джеку даже пришлось отвлечься от собственных покупок, чтобы помочь ему подобрать пару комплектов сменной одежды.       — Про застенки ты преувеличил, но круг моего общения действительно до определенного времени был ограничен. А насчет твоего вопроса... Мне часто попадались хорошие люди. Один вот даже на гитаре научил играть. Кажется, это было в Берлине. Наш рейс задержался часов на семь из-за обильного снега, и мы развлекали битком набитый зал ожидания. Одна девушка потом даже спасибо сказала: ей тоже очень понравилась «Песнь песней».       Джек почувствовал легкое сожаление от того, что подошел к торговому центру слишком поздно. Может, сыграла роль мистичная барная подстветка или приятный тембр голоса Мела, но произнесенное им название, отдававшее в памяти смутным звоночком, сейчас прозвучало завораживающе.       — Вообще, люди, оказывается, так много интересного умеют. — Кажется, парень увлекся собственным рассказом, а Джеку и не хотелось его прерывать. — Например, делать животных из бумаги — это мне показал мальчишка из Мумбаи[25]. Или подражать голосам птиц — когда я кормил голубей в таллиннском парке, ко мне подошла пожилая леди, которая, как оказалось, почти всю жизнь увлекалась орнитологией, и изобразила минимум десяток птичьих голосов. Но больше всего мне понравился уличный маг. По выходным он выбирался на центральные улицы Севильи[26] и показывал прохожим фокусы с картами и воздушными шарами — просто так, бесплатно.       — Здорово, конечно, хотя я бы не назвал это самыми уникальными людскими талантами, — дождавшись паузы, высказался мужчина.       Мел склонил голову набок и полным задумчивости голосом поинтересовался:       — Хм, правда? А что тогда, по-твоему, уникальный талант?       — Ну, не знаю... Умение скрещивать виды, создавать лекарства или, скажем, виртуозно играть на рояле — что-то в этом духе.       — Может, ты и прав. Просто мне отчего-то показалось, что умение вызвать улыбку или восхищение — неважно, скольких человек — это в любом случае выдающаяся способность.       Джек поймал себя на мысли, что у самого Мела тоже есть один выдающийся талант: ставить в тупик до ужаса простыми словами, из-за чего уже не он, а собеседник кажется ни черта не смыслящим дитем.       Сзади раздался громогласный смех, звон разбитого стекла и ругательства: похоже, какая-то компания разгулялась не на шутку. Небольшой светильник прямо над головой Джека с громким хлопком погас, а несколько соседних принялись бессистемно мигать наподобие неисправной рождественской гирлянды.       — Что ты наделал?!       На стойку между ним и Мелом с треском опустилась ладонь — от неожиданности мужчина дернулся и чуть не слетел со стула. Мгновением позже он изумленно уставился в искаженное злобой лицо бармена — того самого, с которым десятью минутами ранее вел незатейливую беседу. Взгляд, вернее сами глаза, у того разительно поменялись: огромные зрачки заполнили почти всю радужку, а в самом их центре вспыхнула пара огоньков — Джек с усилием моргнул, но видение не исчезло.       — Ты сейчас о чем? — вполне спокойно, даже немного скучающе произнес Мел, и только после этого до мужчины дошло, что взбесившийся бармен обращался именно к нему.       Сидевшие по соседству посетители притихли и как бы невзначай бочком стали слезать с насиженных мест.       — Не изображай тупицу! Твою мать, зачем ты вернул кота?!       Последовал еще один удар, теперь кулаком по столешнице — отполированное дерево выдало короткий хруст.       — Перефразирую вопрос: что тебя не устраивает?       Бармен уперся руками в многострадальную стойку и склонился вперед, принимая угрожающую позу.       — Ты совсем умом повредился, братец? Думаешь, если сбежал, тебе все можно?       — Что? Мел, это и есть твой брат? — Джек не мог не вклиниться, несмотря на охватившую конечности мелкую дрожь и сосущую ложечку.       — Ты — умолкни и не вмешивайся. — Бармен всего на секунду перевел на него внимание, и у мужчины будто язык отсох — в буквальном смысле. Ничего не болело — он просто не мог выдать больше ни звука: рот онемел, даже губами не удавалось пошевелить. Бармен же вновь наклонился к Мелу и яростно прошипел: — Понимаю, ты у нас теперь свободный, независимый — делай что хочешь. А последствий не боишься? Не боишься отмщения? М-м?       Мел порывисто привстал, скопировав позу брата(?), приблизившись настолько, что кончики их носов почти соприкоснулись.       — А ты пойди и расскажи ему. Пожалуйся папочке. Может, он меня накажет.       На онемевшего Джека повеяло холодом, уши заложило, что-то тоненько запищало, причиняя барабанным перепонкам дискомфорт, граничивший с болью. Похоже, не его одного настигли подобные ощущения: кто-то сзади охнул, послышались взволнованные шепотки и скрип отодвигаемых стульев.       — Да ты... — в голосе бармена прозвучал явный испуг, — ты просто не представляешь, на что идешь... Куда идешь...       — Думаешь? А по-моему, все предельно ясно: я еду на юг Техаса. — Мел вновь опустился на сидение, и звенящее напряжение немного спало, а температура, наоборот, вернула потерянный градус.       — От тебя пахнет гнилью, брат. Разве ты не чувствуешь? — выдавил бармен. Смягчившийся тон был явным свидетельством его капитуляции. Еще одним подтверждением этому стал широкий шаг назад.       Мел прижался носом к манжету пальто и, отняв руку, саркастично ухмыльнулся:       — Правда, что ли? Наверное, так и есть, но знаешь что? — Повисла почти театральная пауза, после которой он припечатал: — Мне насрать.       Тревожное затишье в радиусе нескольких ярдов нарушил грохот и оглушительный женский визг.       — Не ори, дура, — осадил другой голос паникершу. — Не видишь, парню плохо.       — Вызовите «911»...       Теперь внимание посетителей поглотила другая сцена. Да уж, завтра офисному планктону, заводским работягам и персоналу заведения, определенно, будет что обсудить в перерыве на ланч.       Мел легко спрыгнул со стула и, остановившись вполоборота к бармену, пренебрежительно бросил:       — Можешь остаться и посмотреть на мои предпоследние шаги.       — Ну и катись! — после недолгой заминки выкрикнул тот в уже удаляющуюся спину. — Удачи тебе в пустыне с Большим Червем!       Джек разрывался между желанием последовать за парнем и все еще не отпускавшей боязнью вообще совершать какие-то телодвижения. Он исподтишка воззрился на бармена и пораженно выдохнул, когда тот начал медленно заваливаться на пол. К счастью, мужчина вовремя успел ухватиться за край стойки. Глаза его закатились, а через мгновение он заозирался по сторонам и испуганно пролепетал:       — Что произошло?       Сейчас у Джека не было никакого желания разбираться в этой ситуации. И тем более объяснять что-то работнику заведения, обескуражено ощупывавшему голову, словно проверяя, на месте ли она. Мягко опустившись на пол, он заспешил в сторону столпотворения, образовавшегося прямо по центру зала.       Распахнув дверь и ввалившись в просторное помещение, Чарли чуть не рухнул от налетевших на него ощущений: сигаретный дым по удушливости мог сравниться с выхлопами крупногабаритного завода, а лязг металлических струн, стократно усиленный динамиками аппаратуры, стянул черепную коробку толстыми обручами — она вот-вот была готова расколоться. Он будто попал в обезьянье логово, источавшее вонь выделений, объедков, переполненное гамом и верещанием, отдаленно напоминавшим человеческую речь. Из всего этого невразумительно-болезненного хаоса парень с трудом выделил нужный силуэт, подсвеченный искусственным голубоватым сиянием. Он вытянул ладонь, но пункт назначения оказался слишком далеко — к нему нужно было еще пробиться. Ноги удавалось передвигать с неимоверным трудом: они все время норовили зацепиться одна за другую, поэтому перед каждым шагом он делал короткую передышку.       Чарли шел и шел на голубое свечение, прикипев к нему взором, как заблудший путешественник к подрагивающей стрелке компаса, но оно вдруг со звонким щелчком погасло. Компасная стрелка, норовисто дернувшись, закрутилась, а вслед за ней и все близлежащие предметы. Это был не тот, кого он искал. Вместо парня с глазами, похожими на небо, впереди маячило нечто. Повеяло ледяным сквозняком вперемешку с гнилым фруктовым запахом, и замирающий мозг Чарли посетил сумасбродный фантом огромного холодильника с испорченными обмороженными плодами. А потом он начал падать, одновременно испытывая ужас от того, что даже не может понять, в какую сторону.       За обеденным столом сидело двенадцать человек: отец, традиционно во главе, слева от него — мама. Дальше по кругу — бабушки Уилма и Сара; дядя Рик со своей второй женой Амандой (он познакомился с ней год назад и принял, беременной невесть от кого; а до этого она, кажется, исколесила половину Штатов в компании каких-то хиппи); Натали и Стенли, его двоюродные брат и сестра, двойняшки, но при этом совсем не похожие друг на друга; чудаковатая соседка Мириэм, которая давно уже считалась членом семьи; дедушка Том, временами впадавший в маразм и меланхолию, но оживавший на глазах, травя байки о лихой молодости. Рядом с ним, придвинув стул чуть ближе необходимого, умостилась Мэг, смущенно опустив взгляд в пустующую тарелку.       Часы в гостиной пробили пять раз, сигнализируя о переходе в следующий временной отрезок и начале английского вечернего чаепития. Его окружали застывшие полуулыбки гостей, но родные лица и фигуры оставались неподвижными. Казалось, они даже не дышали. Это определенно был какой-то праздник: ощущение преддверия торжества пропитывало помещение от потолка до пола, витало в воздухе вместе с аппетитными ароматами и отдавалось в последнем звоне гостиных часов. На маме было простое изысканное колье, которое она надевала по особым случаям, а Мэгги завязала волосы так, как ему особенно нравилось. Сам Чарли был облачен в светлую рубашку и ощущал на шее непривычный, немного тугой узел галстука.       — Что за праздник? — Парень собирался об этом подумать, но в итоге произнес вслух.       С его места виднелся лишь край окна с кусочком голубого неба, и от этого было невозможно понять, какое сейчас время года. Рождество? День благодарения? Четвертое июля? Нет, что-то другое. Взгляд упал на стоявший в центре стола домашний торт. На белом креме, утыканном разноцветными свечами, было вылеплено пастилой: «С днем рождения, Чарли!», — а чуть ниже дорисована забавная подмигивающая рожица.       — С днем рождения, «сучка», — тоненько пропел голосок сверху.       Парень дернулся, от резкого движения стул покачнулся, и он начал заваливаться назад. Ему не надо было поднимать глаз, чтобы догадаться, кому принадлежал писк: это был бурый студень, похожий на скопление медуз из грязного сортира. Чарли успел обо всем этом подумать, потому что опускался на пол очень медленно — как сквозь воду.       — Давай, давай, твое место на самом дне, — подначивал его голос сверху, и нутро постепенно окутывал ужас вперемешку с ленивой апатией.       Внезапно и это движение замерло — вместе со стулом он завис в воздухе в абсолютно нереальном положении. Попытку обернуться остановил шепот у самого уха:       — Глупыш Чарли, разве для взрослого мальчика так страшно свалиться со стула?       Его правой руки коснулась небольшая ладонь: Мэг, все еще оставаясь безжизненной статуей, чуть сдвинула кисть и крепко вцепилась в его пальцы. Вслед за ней левое плечо стиснула сильная отцовская хватка.       — Чарли, возвращайся к столу. Гости уже заждались.       Кажется, он каким-то чудом таки нашел парня из бара — во всяком случае, он был уверен, что у человека сзади такие же синие глаза. Удерживавшие его руки внезапно обрели жизнь и с силой потянули вперед.       Чарли словно вынырнул после долгого погружения — из глотки вырывалась вязкая влага, и он рефлекторно перевернулся, встав на четвереньки, чтобы выкашлять горькую жижу. По пальцам и в груди разливалось тепло, а сознание, несмотря на непрекращающиеся рвотные позывы, наполняла порядком подзабытая ясность. Со всех сторон его окружали ноги, сквозь затычки заложившего уши воздуха доносились голоса: ему что-то говорили, спрашивали, хотя он пока мало что понимал. Приподняв голову, Чарли успел различить край черного пальто не по сезону, который быстро перекрыла сомкнувшаяся толпа.       Протиснувшись сквозь плотное людское кольцо, Джек застал Мела сидящим над незнакомым мальчишкой. Кажется, это он недавно сигал по сцене. Выглядел парень скверно. Слабое освещение не могло скрыть посиневших губ, блестевшей от обильного пота кожи на открытых участках тела и мокрых пятен, расцвечивавших футболку под мышками и в районе шеи. Мел приложил ухо к груди парня, затем оттянул одно веко, под которым проглядывался лишь белок.       — Да это ж нарик, у него передоз, — раздался возглас из толпы, и ему поддакнули еще несколько.       Тело мальчишки резко дернулось — из приоткрытого рта полилась кашеобразная масса противного грязно-желтого оттенка. Джек заметил, как несколько наблюдавших людей скривились, отворачиваясь от неприятного зрелища. Мел тем временем быстро перевернул голову наркомана набок, разжал пошире зубы и, запустив два пальца в рот, принялся выталкивать наружу прибывающую рвоту. До Джека, стоявшего ближе всех, долетел омерзительный душок недопереваренной пищи.       — Помоги мне его перевернуть, — обратился к нему Мел. Не дождавшись реакции, он повторил настойчивее, с долей паники: — Джек, пожалуйста! Я не смогу один. Ты должен уложить его животом на колено.       Словно по сигналу стартового залпа, тело мужчины само пришло в движение — присев на корточки и ухватив наркомана за плечо, он перевернул его на бок, а затем, натужно выдохнув, приподнял и взвалил на подставленное бедро. Толпа вокруг совсем затихла, музыку давно вырубили, и было слышно, только как нагнувшийся к уху мальчишки Мел что-то неразборчиво шепчет ему, поглаживая по спине, изредка помогая избавиться от новых порций рвоты, наполнявшей рот. Джек с удивлением, насколько это было возможно в состоянии крайнего стресса, отметил, что желтый цвет очень быстро сменился на смольно-черный.       «Дьявол, что он принимал?» — успел подумать мужчина, когда безжизненно обмякшее тело парня вновь дернулось и, изогнувшись, самостоятельно скатилось на пол. Встав на четвереньки, он принялся кашлять, а близстоящие люди буквально взорвались шквалом неразборчивых реплик, направленных в адрес как спасенного, так и его спасителя.       Мел, болезненно морщась, вцепился в край рубашки Джека:       — А теперь давай уйдем отсюда. Мне нужно побыть в тишине. — В его просьбе был какой-то совсем уж жалобный оттенок.       Мужчина встал, помог подняться парню и, крепко сжав его ладонь, кинул через плечо:       — Держись за мной.       Габариты Джека позволили им спокойно преодолеть людской заслон. Захватив оставленные у бара пакеты с покупками, они затрусили к выходу.       У самых дверей до мужчины долетел выкрик:       — Джек! Эй, Джексон Уотерс, я к тебе обращаюсь!       Он обернулся и едва разглядел в мешанине тел знакомую одутловатую фигуру. Это был Том, его приятель и по совместительству коллега из «Глобал Трэнзит», с которым они пару раз ходили в рейсы. Толстяк семенил виляющей походкой, то и дело наталкиваясь на брошенные как попало стулья — похоже, он изрядно выпил. Ситуация не располагала к светской беседе, к тому же нужно было побыстрее увести отсюда Мела: некоторые свидетели происшествия уже тыкали в их сторону пальцами. Проигнорировав все еще окликающий его голос, Джек потянул своего попутчика наружу.       Ему повезло почти сразу поймать такси. Взглянув на вялого парня, походившего на только что откачанного им же самим наркомана, мужчина коротко бросил водителю:       — До ближайшего мотеля.       Выезжая на центральную дорогу, они разминулись с каретой «скорой». ____________________ [20] Пэрри, Энтони Джозеф (род. 1950) — американский рок-музыкант, гитарист и автор песен. Наиболее известен как основатель и участник группы Aerosmith. [21] Уэст, Лесли (род. 1945) — американский рок-музыкант, гитарист, автор песен и певец. Один из основателей рок-группы Mountain. [22] Здесь герой подразумевает Сюзанну Фьюзи, жену клавишника и вокалиста чикагской группы Styx. Именно Сюзанне музыкант посвятил написанную им в 1973 г. рок-балладу Lady. [23] «Да здравствует рок-н-ролл» (Long Live Rock ’n’ Roll) — песня из одноименного альбома британско-американской хард-рок группы Rainbow, вышедшего в 1978 г. [24] «500 миль Индианаполиса» — ежегодная гонка на автомобилях с открытыми колесами. Местом проведения соревнования является г. Спидвей — анклав, со всех сторон окруженный Индианаполисом, столицей штата Индиана, США. [25] Мумбаи (до 1995 г. Бомбей) — город на западе Индии, на побережье Аравийского моря. [26] Севилья — город на юге Испании.