Яблочные сады Техаса

      Ближайшим мотелем оказалась крошечная гостиница экономкласса с названием, состоящим из двух слов, моментально вылетавших из памяти. За стойкой администратора со скучающим видом сидел прыщавый подросток, перелистывая потасканный номер «Плейбоя». Окинув пришельцев сканирующим взглядом и как-то гаденько хмыкнув на просьбу предоставить двухместный номер, он сообщил, что свободен только один — с двуспальной кроватью. Получив согласие, парень еще гаже ухмыльнулся, изображая «понимание». Оставив в регистрационной книге короткую запись (фамилию Мела он благополучно выдумал) и получив ключи с увесистым брелком-сердечком и едкое пожелание «приятной ночи», Джек, матерясь сквозь зубы о распущенности современной молодежи, потянул своего спутника обратно на улицу. Комнаты в этой гостинице имели каждая свой выход наружу.       Поковырявшись в скрипящем замке, он распахнул дверь, пошарил рукой по стенке и щелкнул выключателем. Комната — вполне обычный представитель своей ценовой категории — имела квадратную форму и крайне скромный декор в бежево-желтых тонах. На противоположной от входа стене располагались два окна, слева — приоткрытая дверь в уборную с совмещенным санузлом. О том, что это номер для любовников или супругов, свидетельствовала только довольно широкая кровать с двумя пышными кружевными подушками.       — Ты как себя чувствуешь? — обратился Джек к Мелу, который, пошатываясь, замер в дверном проеме.       — Терпимо.       — Может, сходишь в душ? Должно полегчать.       — Да, помыться мне не мешает. — Парень вяло кивнул и захлопнул дверь, отсекая вечернюю улицу от душного, согретого теплыми цветами обоев помещения.       Джек непроизвольно сглотнул: щелчок автоматического замка отчего-то напомнил ему сработавшую мышеловку. Мел прошел мимо него, скидывая по дороге обувь — в ванной зажегся свет, а через три долгих минуты послышался шум тарабанящей по эмали воды. Решив скоротать время, Джек подцепил с прикроватной тумбочки пульт и принялся бездумно клацать каналы на дрянном китайском телевизоре. Шоу, викторины, ти-ви-магазины, боевики, комедии, порнуха — сейчас он был готов смотреть что угодно, лишь бы забить голову шлаком. Вопросы, вспыхивавшие в голове, были один ярче другого, и ослепленная логика пока, к сожалению, с ними не справлялась. Палец завис над кнопкой последовательного переключения программ. На экране черно-белый юноша мучительно превращался в оборотня и хрипел полузвериным рыком такой же черно-белой перепуганной девице: «Беги... беги, пока можешь...» Его трансформация выглядела смешной: фильм снимался в эпоху, когда о компьютерной графике слыхом не слыхивали. Анимация сближала ужастик с кукольным театром, лишая его реализма, и тем не менее Джек завороженно следил за происходящим в кадре. Юноша-оборотень полностью превратился в монстра, а бестолковая героиня стояла на месте и оглушительно визжала, схватившись за голову. Выстрел дробью в фильме (как всегда, в нужный момент подоспел охотник за нечистью, чтобы спасти прекрасную даму) прозвучал в унисон с грохотом из ванной. Джек нажал отбой звука и прислушался — не почудилось ли? Мерное, успокаивающее журчание воды показалось сейчас зловещим.       — Мел, ты там живой? — крикнул он погромче и весь обратился в слух.       В ответ раздавалась все та же частая капель. Джек поднялся с кровати — та скрипнула, расшатанная сотнями бурных ночей предыдущих постояльцев. Его собственные шаги были до ужаса громкими, а сбивчивое клокотание сердца в ушах вообще, казалось, можно было услышать за три квартала. Незапертая дверь приоткрылась под толчком руки. На глаза попался ворох одежды, небрежно сброшенной у самого входа — взгляд плавно, как в замедленной перемотке, пополз дальше, и Джек остолбенел. Здесь не было ванны — только капсула душевой кабины. В первую секунду показалось, что рисунки на стекле — часть декора, но когда звук проточной воды стих, а из его рта вырвалось облачко пара, он понял, что это морозные узоры.       В Техасе. В середине июля. В ванной.       Какое-то время Джек пялился на выдыхаемые им струйки воздуха, похожие на сигаретный дым, а потом понял, что если сейчас не сдвинется с места, то его мысли так и будут ходить по кругу: душевая капсула — узоры из инея — разгар лета — душевая капсула...       Чуть ли не в один прыжок оказавшись у полупрозрачной створки, он схватился за ручку — пальцы обожгла тонкая корка льда — и рывком отодвинул ее в сторону. На белом эмалированном днище лежал Мел. Руки и ноги его были неестественно подвернуты, а бледную кожу, как и внутреннюю поверхность кабины, покрывал тоненький ворс инея, густо осевший на светлых ресницах и волосах. Перед Джеком лежал будто и не человек вовсе, а манекен, выкрашенный серебристо-белой эмульсией из баллончика. Единственным ярким пятном посреди этой морозильной камеры выделялась багровая лужица, медленно растекавшаяся из-под шеи и плеч парня и быстро застывавшая под действием минусовой температуры.       «Расшиб голову?» — мелькнула на автомате мысль.       Инстинкт подсказывал ему бежать, монотонно вторя реплике игрушечного черно-белого оборотня, но вместо этого он нагнулся и попытался втиснуть ладони между полом и телом бессознательного парня. Получилось не с первого раза: несмотря на обморожение, его кожа еще хранила остаточное тепло, и от разницы температур он буквально примерз к полу. Рывком подняв наконец Мела на руки, Джек почувствовал, как под ладонями проступила липкая влага. Проигнорировав тревожный знак, он аккуратно вынес обмякшее тело из кабинки, чуть не поскользнувшись на выходе: лед добрался и сюда. По дороге к кровати он ощущал щекотные капли, скатывавшиеся по локтю. В комнате было в разы теплее — Джек уложил Мела на матрац и мельком обернулся: из ванной по полу, а затем по ковру тянулась цепь кровавых пятен. Он кинулся к тумбочке — не найдя там и намека на телефонный аппарат, дал самому себе затрещину и полез за мобильным в задний карман джинсов.       — Н-н... — Мел издал подобие стона и пробормотал несколько слов.       Забыв о трубке, мужчина наклонился поближе к приоткрытым губам в попытке расслышать, что тот пытается сказать. В следующую секунду парень стремительно оторвал голову от подушки, больно столкнув их лбами. Джек считал вспыхнувшие перед глазами звезды, а его оживший попутчик часто и тяжело дышал, как после марафонского забега.       — Х-хол-лодно... — едва ворочая языком, просипел он, обнимая себя руками за плечи.       Опомнившись, мужчина схватил сначала один, затем другой край пушистого покрывала и завернул трясущегося парня в подобие кокона. Чтобы усилить согревающий эффект, он принялся легкими движениями растирать ему предплечья, но когда попытался перейти на спину, Мел дернулся и, выпростав кисть из недр тканевых складок, почти оттолкнул его.       — Не надо, — тихо проговорил парень, склоняясь и утыкаясь носом ему в ключицу. — Просто посиди рядом...       Джек ощущал, как сквозь футболку сочится чужое теплое дыхание, а на штанину падают тяжелые капли, — очевидно, с мокрых волос Мела. За окном послышался автомобильный гудок — по стене медленно пополз отсвет фар, разбитый на перекошенные клетки очертаниями рамы. Утихомирившиеся нервы сняли оковы ступора с трезвого рассудка, и прояснившееся мыслительное поле стали заполнять противоречивые решения, из которых наиболее заманчивым было, пожалуй, плюнуть на всю эту чертовщину, развернуться и уйти. Прошла минута, вторая, десятая. Время, растянутое ожиданием неизвестно чего, змеилось, как ползущая сквозь траву гремучка.       Мел, казалось, задремал: его дыхание, до этого сбивчивое, выровнялось, дрожь уступила место расслабленности, утяжелявшей тело, которым он фактически навалился на мужчину. Джек справедливо рассудил, что после обморожения и, возможно, с травмой это не лучший вариант, но вместо того чтобы растолкать парня, аккуратно коснулся светлых волос. Отчего-то не хотелось будить его грубо. Перебирая пряди, чудным образом выгоревшие почти до платинового оттенка, пальцы постепенно добрались до затылка и как бы невзначай прошлись по шее. Иногда он любил вот так же теребить, просушивая после купания, кудряшки своей дочери. Каждый раз они пахли по-новому — апельсином, клубникой, лавандой, ромашкой, — но любой аромат действовал на него одинаково: нутро окутывало состояние умиротворения, а сердце по-особенному сжималось. Потому что это был запах его маленькой принцессы, которая однажды обязательно будет блистать на балах.       Сейчас ноздри щекотала похожая сладость, но она возымела противоположный эффект: яблочная эссенция (снова эти треклятые яблоки!) проникала в организм через обонятельные рецепторы и выталкивала в кровь небольшие порции адреналина, кружа уставшую голову. Джек с ужасом подумал, что медленно возвращается к желанию, охватившему его днем ранее в кабине трака.       Крови на прощупанных участках точно не было — только влага проточной воды и прохладная подсыхающая кожа. Он попытался протиснуть пальцы в зазор между покрывалом и спиной парня: рана могла находиться ниже.       — Я не сплю, — словно в ответ на его действие пробормотал глухой голос в районе груди.       Мужчина отнял руку, как мальчишка, которого застукали за непотребством: внезапно пришло осознание всей омерзительности смешения невинного образа дочери с невнятно-волнующим порывом коснуться как можно большего на теле, источающем сладкий аромат. Он сбивчиво, будто оправдываясь, пояснил:       — У тебя кровь. Ты, наверное, поранился, когда падал. Нужно проверить...       — Нет, — категорично отрезал парень, вскинув голову, и добавил чуть мягче: — У меня ничего не болит, так что забудь. Принеси мне, пожалуйста, одежду.       — Я взгляну.       Джек сам не мог понять, откуда в нем поднялось чувство антагонизма вкупе с раздражением, но желание осмотреть спину Мела было сродни навязчивой идее. Он вновь потянулся к отвороту одеяла, предусмотрительно прижав парня покрепче и заглядывая через приоткрывшееся плечо назад.       — Я же сказал — нет. — Тело в его почти медвежьих объятьях напряглось, пытаясь вывернуться, а у Джека перед глазами медленно поплыла дымка. Адреналиновые волны будоражили организм и концентрировали все мысли на одном: потрогать, увидеть, вдохнуть побольше прелого яблочного запаха. Рот наполнился слюной, будто на язык положили аскорбиновую таблетку.       — Джек... Джек!       Придушенный голос, повторявший его имя, играл роль заводного ключа: каждая буква была новым оборотом, натягивавшим пружину какого-то скрытого, внутреннего механизма.       — Перестань! Тебе не нужно... тебе нельзя... — Панические нотки в голосе парня примешивали к неясной сладости момента перечной остроты.       Они, будто дети, боролись в шутку, и казалось, Мел вот-вот рассмеется и сдастся, позволяя уложить себя на обе лопатки.       Он играет, он просто играет со мной. Это были мысли Джека, но возбужденный мозг породил их не сам — точно реплики ему нашептывал невидимый суфлер из подсознательных глубин, наполненных древними инстинктами, оставив мужчине возможность лишь бездумно повторять.       Руки парня были плотно зажаты между их телами, вдобавок свободу его движений сковывало покрывало, трансформировавшееся из защитной теплой оболочки в ловушку. Джек шумно выдохнул, ощутив, как в бицепс впились зубы — с такой силой, будто на полном серьезе намеревались отхватить кусок мышцы. В ответ он навалился на судорожно дергающееся тело, опрокидывая его назад, одновременно сдернув наконец покрывало и сжав кожу в районе лопатки. Подушечки пальцев нащупали бугры шрамов и несколько острых выступов, перемазанных липкой влагой.       — Что за...       Мел с утробным звуком откинул голову на край подушки. Нереально огромные темные глаза с сеточкой улыбчивых морщинок по краям впились в глаза Джека, непонимающие.       — Зря ты это сделал. Ну что, теперь повеселимся, ублюдок?       Телевизор сзади взорвался белым шумом, рыча рассерженной кошкой. Джек хотел развернуться, но шейные позвонки превратились в стальной стержень, отказываясь повиноваться. Оконные стекла сотряслись звенящей дрожью и, надорвавшись на болезненно-высокой ноте, принялись выпадать крупными кусками на пол. Лампы под потолком зашипели, выхаркивая оранжевые искры, а стены разразились треском расходящейся каменной кладки — тонкая пленка обоев начала лопаться, вскрывая черные ломаные зазоры.       — А что это у нас, Джеки? — ехидным голосом поинтересовался Мел, жестко, до боли сжимая промежность мужчины через джинсы. — Да у тебя встал! — Из его горла вырвался хохот — раз, другой, третий. Практически ослепленный ужасом, Джек не смог понять, сколько голосов исторгает глотка парня: каждый звучал немного по-разному. Десятки смехов накладывались один на другой, превращаясь в хор. — Ты, оказывается, у нас секс-машина! Что ж, тогда я тебя развлеку.       Матрац под коленями и ладонями Джека медленно разжижался — синтепоновая топь втягивала конечности, сокращая расстояние между их телами. Мел запрокинул руки за голову — края покрывала раскрылись, как подарочная упаковка, обнажая плавно поднимавшуюся грудь. Широко раздвинув ноги, он согнул одну в колене и прижался к бедру Джека, игриво потирая его и одновременно издавая картинный хоровой стон.       Из пустых стенных трещин раздался булькающий звук — в следующее мгновение наружу, разрисовывая уцелевшие куски обоев кривыми полосами, потекла угольно-черная жижа, заполняя квадратную аквариумоподобную комнатушку запахом асфальта.       Джек хотел что-то выкрикнуть или издать хотя бы подобие крика, но ему помешала острая боль, разорвавшая низ живота, стальным штифтом вонзившаяся в член. Живую плоть, затвердевшую до каменности, походившую сейчас больше на протез, мучительно туго обтянула джинсовая ткань.       Жидкий асфальт уже вовсю хлестал из узких разломов, устилая пол блестящим чернильным покрытием — оно утолщалось, скрывая ножки мебели и медленно подбираясь к краям кровати. Мужчина попытался оттолкнуться, вырваться из плена матрацного болота, но ему помешали ноги Мела, крепко сомкнувшиеся в районе его талии.       — Куда это ты собрался? — с усмешкой поинтересовался парень. — Нужно было бежать, когда говорили «беги». Эй, — хлопнув по щеке старательно отворачивавшегося Джека, он сдавил его колючий подбородок и, приподнявшись на локте, поймал судорожно метавшийся взгляд, — посмотри сюда. Ты же так хотел.       Его зрачки, растерявшие остатки сини, съедали окружающие предметы, разрастались двумя провалами колодцев, из которых выглядывала темнота — первородная и почти разумная, как неведомые существа, холодно взирающие на мир со дна океанских впадин.       Руки потеряли опору, и Джек начал падать... снова... и снова... и снова...       Вместе с пространственной дезориентацией потеряли мерительную способность и его внутренние часы. Обрывки голосов, рычащий белый шум, грохот обрушивающихся стен сплетались в разрушительную какофонию, залепляя рот, врываясь в носоглотку, и он захлебывался ей, продолжая свое сотое, десятое или самое первое падение.       «Помоги! Помоги! Выпусти!!!» — кричала чернота, а его обнимало невидимое пламя агонии. Кожа раскалилась, покрываясь волдырями, разрывающимися под давлением кипящей сукровицы. Он различал треск собственных ломающихся, как иссохшие сучья, костей, но рот, забитый осязаемым шорохом, по-прежнему не мог исторгнуть ни звука. На последней границе перед безумием его корчащееся, умирающее от болевого шока тело врезалось во что-то красное. Монохром черноты сменил яркий цвет, словно с его головы сорвали душный мешок.       Почти не дыша, силясь понять, жив ли он или застрял в промежуточной фазе секундного облегчения, Джек медленно повернул голову — сначала в одну сторону, затем в другую, — оценивая обстановку. Кругом раскинулось алое море, испещренное золотыми прожилами. Только вот волны под ногами плескались до странности сухо. Мужчина напряг заслепленные резкой сменой тонов глаза и осознал, что это не вода, а листья — целый ковер из облетевших крон, мягко пружинящий под ногами. Немного осмелев, он задрал голову: в вышине, словно зеркальное отражение земли, пушились облаченные в багрянец осенние ветви, сквозь частые зазоры которых мерцающими точками подмигивало бледно-оранжевое небо. Создавалось впечатление, что его забросило в какой-то фантасмагоричный биполярный мир двух красных громад, странный парк, застывший в начале октября и живущий одним единственным движением — листопадом. Издалека низко прогудел удар огромного колокола, резонируя с густой тишиной, и, пошатнув ее, несколько раз отдался не менее глубоким эхом.       Похоже, мозг мужчины, пресыщенный нереальностью происходящего, отказывался воспринимать все и сразу: теперь между окружавших его гладких, толщиной в колонну стволов стали проступать неясные антропоморфные тени. Они, кажется, танцевали — кто в медленном фокстроте, кто в неуклюжем подобии вальса — и пели, затягивая стройным хоралом:       — Поднимись ветер с севера и принесись с юга, повей на сад мой...[27]       Прохладный ветерок лизнул усыпанную листвой землю — по алому ковру прошелся недовольный ропот, а волоски на теле Джека встали дыбом. Внезапно пришло ощущение контрастности, будто каждый контур окружавшей картины навели дополнительным слоем туши, а звуковые колебания, выходившие из призрачных глоток, сбросили сонливость с осеннего парка. Он неуверенно продолжал ярд за ярдом ощупывать взором пейзаж всех оттенков красного. Взгляд ушел влево — мужчина начал разворачиваться — плавно, как в замедленной съемке. Казалось, его окунули в вязкий сироп: сколько бы он ни напрягался, мышцы неизменно чувствовали настойчивое сопротивление.       — И польются ароматы его... — продолжали напевать голоса между деревьями.       Мужчина все поворачивался в растянутом до невозможности движении, совпавшем с высокой альтовой «о-о-о» из неизвестного стиха, как вдруг замер: на расстоянии в десяток ярдов он увидел двоих.       Тело одного, раскинувшегося на земле, было идеально белым и выплескивало молочное свечение — от едва уловимого рефлекса красок окружавший его багрянец выцветал до розового. Под ним расстилалась алая плащаница, на неопределенной границе сливавшаяся с опавшей листвой — где заканчивалась лоснящаяся ткань, а где начинался естественный покров земли, было не разобрать. Юноша весь будто источал мягкость. Наверное, оттого в этом затопленном кричащей яркостью мире он казался чужаком, перелетной птицей, присевшей отдохнуть на скальный выступ в тысячах миль от места зимовки. Лицо он отвернул в сторону, укрыв наверняка прекрасные черты под сенью темно-золотых волос.       — Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его, — пропел хор, но он исходил уже не от теневой толпы, а от второй фигуры.       Он стоял к Джеку спиной — неподвижно, словно каменный идол, глубоко вросший в землю. Взгляд мужчины, цепляясь за обнаженные, отливавшие бронзой мышцы незнакомца, по густому угольному полотну волос добрался до его макушки, увенчанной хищными, похожими на корону зубьями. Застывший монолитом силуэт сдвинулся и медленно опустился на колени на край плащаницы у самых ног юноши; длинные пальцы обхватили его щиколотку и потянули вверх, укладывая на мускулистое плечо. Просеянные сквозь решето густых крон закатные отблески выхватили кусочек точеного полупрофиля — темноволосый незнакомец уткнулся носом в белоснежную голень. Джек странным образом даже с такого расстояния различил шум глубоко втягиваемого воздуха. Появившийся между растянутых улыбкой губ язык прошелся до самого колена юноши и будто слизнул часть молочного сияния — на месте влажного следа кожа потухла и почти неуловимо посерела.       Коронованный подался вперед, склонился над юношей, одновременно сгибая обласканную ногу так, что она почти касалась его груди. Длинные пальцы потянулись к скрытому золотом волос лицу и осторожно отбросили их в сторону.       — Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других... — пропел мужчина в открывшееся ухо и мягко поцеловал его, а затем точно так же, еле касаясь — острую скулу, щеку, подбородок. — Просыпайся, мой лучший из миллиардов...       Юноша, до этого будто дремавший, распахнул глаза, повернул голову и задрал подбородок под нажимом легшей на шею руки, подставляя уязвимое горло новым нежным касаниям. Порывы неутихающего, переполненного сладостью ветра доносили до Джека обрывки его неразборчивого шепота: «Я пришел... навсегда... твой (или все же "мой")... возлюбленный... люблю-люблю-люблю...» — Слова признания смешивались со звенящим смехом темноволосого мужчины. Он отстранился, вновь наподобие скалы возвысившись над фигурой юноши, излучавшей сияние, аккуратно снял покоившуюся на его плече лодыжку и, до предела широко разведя податливые ноги, прильнул бедрами к раскрывшемуся паху.       Джек ощущал себя вуайеристом, наблюдавшим сквозь замочную скважину момент уединения любовников — возбуждающий до приятной дрожи и частого сглатывания слюны, с оттенком особой значимости, как первая ночь новобрачных, дорвавшихся до вожделенных тел друг друга.       Грудь юноши высоко вздымалась почти в такт неторопливым движениям бронзовой кисти, ласкавшей его промежность. Одну руку он закинул за голову, пропуская пальцы сквозь собственные золотые кудри, другой прошелся по животу, оставляя на повлажневшей белоснежной коже тусклый след серого налета, и накрыл ритмично скользившую по его полувставшему члену ладонь. Джек не мог оторвать взора от его раскрасневшихся щек, от приоткрывшейся тоненькой щели рта, от губ, потемневших от прилившей к лицу крови, между которых пару раз соблазнительно мелькнул кончик языка. Жар, наполнявший юношу, казалось, можно было трогать, обонять, перекатывать за щекой, смакуя. Он разогревал баюкающий облетавшие листья ветер, проникал вместе с раскаленным, сухим воздухом Джеку в нос и дальше, до самого мозга, вытесняя все мысли, кроме собственного имени, за которое мужчине в последнюю секунду удалось судорожно ухватиться. Когда коронованный жестко подхватил парня за бедра и принялся тереться о его ягодицы, имитируя акт соединения, рука Джека сама собой потянулась к вернувшейся болезненной эрекции, но так и не дошла до конечной цели. Вслед за оковами страха его охватило чувство, что, став свидетелем некой тайной сцены, пусть и поневоле, он совершил низкий поступок, заслуживающий наказания. Не в силах закрыть глаза, сцепив зубы, мужчина неподвижно глядел на льнувшие друг к другу фигуры, слушая гомон хоровода теней, бесновавшихся вдалеке.       — Голова его — чистое золото, кудри его волнистые.       Сотни ступней, цокавшие набойками каблуков, притопывавшие босыми пятками, отбивали быстрый ритм в унисон движениям изгибавшихся тел.       — Глаза его — как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке... Щеки его — цветник ароматный, гряды благовонных растений, уста его — лилии, источают текучую мирру...       Мужчина с бронзовой кожей дотянулся до губ юноши, провел по ним ногтем, а затем, мягко разомкнув, окунул в открывшийся рот сразу три пальца.       «Мирра — это смола, текущая под корой аравийских деревьев», — голосом матери-католички отозвалась память Джека на смутно знакомое слово. И, как продолжение вспыхнувшей из далекого прошлого мысли, в волны зноя, обрушивавшиеся на разморенный теплом сад, окунулся смоляной эфир. Юноша повернул лицо и посмотрел сквозь Джека — синими глазами Мела, обхватившего лимонадную трубочку в придорожной забегаловке Оклахомы. А у мужчины слаще прежнего заныло в животе, груди, нижнем отделе позвоночника. Да, это был тот самый Мел, странный недоребенок, с которым он совсем не по-детски попытался сыграть на расшатанной постели мотеля.       С кончиков ногтей, выуженных изо рта парня, срывались крупные маслянистые капли. Коронованный прихватил его щеку сложенной лодочкой ладонью, надавил, возвращая белокурой голове прежнее положение:       — Нет-нет, смотри только на меня. — На этих словах он, не прекращая поглаживать полностью затвердевший член парня, в несколько толчков до основания фаланг погрузил в его нутро смоченные пальцы.       Джек завороженно наблюдал за поступательными движениями бронзового локтя и тем, как Мел судорожно цепляется за алый атлас плащаницы, покрывая идеальную гладь ткани веерообразными складками.       — Руки его — золотые кругляки, усаженные топазами, живот его — как изваяние из слоновой кости, обложенное сапфирами, — напевал коронованный, а тени все отплясывавшие меж деревьев, повторяя строки, как бэк-вокал, придающий голосу солиста объема. — Голени его — мраморные столбы, поставленные на золотых подножиях...       В синеве глаз Мела отражалась нерешительность и совсем немного — страх, но с каждой секундой и то и другое отступало под напором умелых, разнеживающих ласк его любовника. Парень время от времени прикрывал веки, то ли млея, то ли вслушиваясь в наполненный желанием поющий голос. Через какое-то время, сдавшись разминавшим внутренности пальцам, он уже сам подавался им навстречу, не сдерживая коротких стонов.       Его фигура уже не излучала сияния — мерцание пропало, и теперь он больше походил на сероватую, приготовленную для лепки глину. Сквозь тонкую кожу боков то и дело проступали четкие очертания ребер — они непрочной клеткой удерживали колотящееся сердце и что-то еще; готовое вырваться наружу, оно билось о костяные прутья и, похоже, доставляло Мелу немалый дискомфорт.       — Давай же, мой лучший из миллиардов, — с надрывом выдавил юноша, уперев ступню в мускулистую грудь коронованного. — Давай же, войди в меня. — Его слова только наполовину наполнял сексуальный подтекст, смысл второй оставался чем-то известным лишь этим двоим.       Джеку до сих пор даже мельком не удалось увидеть лица темноволосого мужчины: его надежно занавешивали ровные вороные пряди. В противоположность Мелу он больше всего напоминал сталь — дышащую, холодную, закаленную пламенеющими углями и сургучом. И у этого странного живого металла, определенно, была хищная сущность: напряженная поза и низкое рычание выдавали в коронованном зверя, изголодавшегося по теплой пище и предвкушающего богатую трапезу. А его угощение, кажется, ничего не имело против того, чтобы быть съеденным.       Лодыжка Мела была жестко перехвачена — мужчина впился в нее зубами и, не выпуская закушенной плоти, освободил подготовленный вход в тело парня, приставив к нему огромного размера член. У Джека от одного вида его габаритов нервно дернулся кадык, а ягодицы сами собой сжались, будто это в него сейчас собирались загнать нечто, походившее больше на гранитный штырь, а не человеческий орган. А потом коронованный начал медленно натягивать на себя юношу, игнорируя рефлекторный рывок сопротивления, перемежевывая нашептывание фраз неизвестного языка с успокаивающим «тш-ш-ш», и зрелище этого соединения было самым сладким и болезненным из всего, что мужчине доводилось видеть.       Танцевавшие в отдалении тени притихли и вроде бы вообще исчезли. Джек и сам хотел раствориться: он ощущал, как незримый, жизненно важный стержень внутри него крошится с противным хрустом, растворяется бесполезной грудой кальция, брошенной в бадью со мутнеющей водой. Земля под его отнимающимися ногами мелко дрогнула, из глубин сада раздался глухой скрип — так стонет умирающее дерево, какая-нибудь тысячелетняя секвойя в канадской тайге, подкошенная десятком острых топоров, а вслед ей раздается ритуальное: «Осторожно, лес!!!» — и многотонный ствол обрушивается, погребая под собой замешкавшихся обитателей древесного полога.       Треск лопавшихся волокон прошивал воздух невидимыми струнами — Джек не видел их, но чувствовал: никелевые шнуры постепенно затягивались, напрягаясь до опасного предела, как высотные линии электропередач, встряхиваемые порывами ветра в ненастный день. Он стоял в сердцевине нарождающейся бури и не мог вспомнить, откуда и зачем сюда пришел: в голове плавала водно-кальциевая каша. Джек тупо уставился на полную подрагивавшую губу Мела, закушенную сейчас зубами. Казалось, еще немного, и ярко-розовая плоть не выдержит давления, разойдется и выплеснет наружу заполняющую ее жидкость — только это будет не кровь, а чистый, без примесей яблочный сок.       — Ха-каиц ха-мелавлев[28], — блаженно проговорил коронованный, войдя в Мела до конца. Голос мужчины прозвучал в эту секунду совсем живым, будто вместе с объединением их тел в его отлитые из красноватого металла мышцы впрыснули инъекцию мягкости парня.       Он качнул бедрами, освободив и вновь заполняя Мела. Пространство расколол колокольный звон и один за другим — хлопки разрывающихся никелевых тросов. Из прокушенной-таки губы парня хлынула влага цвета ржавого железа. Он небрежно стер кривой потек тыльной стороной ладони, размазывая киноварь по щеке. Толчки, дергавшие его корпус в нарастающем однообразном ритме — взад-вперед — параллельно раскачивали неустойчивые картонки декораций. Солнце проползло неестественный маршрут с запада на восток и, как мячик, швыряемый шаловливой детской рукой, принялось метаться по небосводу — закат-рассвет, взад-вперед, — передразнивая движения сплетенных в страстном порыве фигур.       Налетевшая гроза, обрушив на сад ручьи дождевой воды, тут же рассосалась и снова вернулась — уже мелкой моросью, а на плечи Джека все больше и больше давил невидимый гнет, постепенно пригибая книзу умноженной вдвое гравитацией. Нещадно заныли зубные пломбы — в основание челюсти впилась противная, ковыряющая боль. Морщась от неприятных ощущений, мужчина попытался оглядеться: ему показалось, что притаившихся между стволами теней стало меньше, а с древесных верхушек отхватили пару ярдов. Зазор между смыкающимися половинками кронового купола стал больше, открывая лучший обзор на цветовую растяжку неба — от ночного черного до золотого полуденного.       Внезапно на Джека навалилось осознание: шатающиеся декорации — деревья, земля, тени — на самом деле остались на месте. Вместо них пришло в движение нечто иное: маховик времени, стуча зубчатыми шестеренками, со скрипом разгонялся в обратном направлении. Пылающий багрянцем ковер под ногами потух до блеклого зеленого — сквозь алые листья выглянула сухая трава. Десяток сжатых до секунды ливней — и он окрасился в сочно-изумрудный, утыканный головками цветов. Желтые, сиреневые, белоснежные, малиновые, голубые, они стремительно распускались и увядали, кружа голову резкой сменой оттенков, запахов нектара и пыльцового порошка. С деревьев будто сорвали красные рубашки и переодели в скромное летнее облачение. Это действительно были яблони: яркий цвет скукожился на зеленом фоне до размеров круглых фруктовых шаров, походивших на роскошные елочные украшения.       Единственное, что оставалось неизменным в этой бешеной временной карусели — атласная плащаница и скачка двух тел, слившихся в жарком экстазе. Коронованный усадил Мела к себе на колени, одной рукой обхватив ягодицу любовника, а другой крепко сжал шею. Парень притиснулся подбородком к его плечу, изредка отрываясь, чтобы поцеловать прикрытый вороными прядями висок, надежно обвив тонкими ногами поясницу и цепляясь за плечи мужчины.       — Я держу тебя, ха-мелавлев, не бойся упасть, — прошептал низкий, распалившийся голос с примесью смешинки.       Очередной толчок, приподнявший корпус Мела, — и рука парня, дернувшись, соскользнула, впившись в бронзовую кожу ногтями, прошлась до перекатывавшейся напряженными мышцами лопатке, разрушив идеальную гладкость отполированной кожи полосами царапин.       Август, подстегиваемый запущенным в обратную сторону часовым механизмом, перетекал в июль: плоды на яблонях ссохлись до размеров вишни и затвердели, а затем исчезли вовсе; солнечный диск, мелькавший в вышине, излучал все более обжигающий свет. Теперь сад больше напоминал влажные тропики с зависшими в воздухе обрывками хлопкового пуха и пышными экзотическими соцветиями, па́рившими эфиром. Дожди переросли в муссоны, участились, поднимая уровень влажности до уровня парника.       Джек чувствовал, как процесс растворения медленно перекидывается на его рассудок: он захлебывался в бесновании жизни, заворачивавшемся спиральной удавкой вокруг головы, бежавшем по нервным окончаниям до мозгового центра обрывками чужих разговоров, лиц, ощущений, пленочной лентой бегущих перед проектором глазных нервов.       — «Ненавижу». — «Ты тварь». — «Никогда не прощу!» — «Чтоб ты сдох». — «Когда же все это закончится?» — «Хочу быть счастливым». — «Надеюсь, ты поправишься». — «У тебя все получиться!» — «Давай будем вместе». — «Я люблю тебя...» — «Люблю, люблю...» — Чьи это были мысли? Если открутить назад всю его жизнь, может, и его, если отмотать жизнь каждого — мысли каждого. Одни звучали единожды, другие повторялись много раз, а некоторые просто были — присутствовали перманентным эмоциональным фоном.       Цветущий сад, экстазирующие тела, безумие Джека на гребне шестеренчатого ребра поднимались на самую вершину времени, которая для каждого должна была стать своей. Мутнеющим взором он еще раз взглянул на фигуры на алом покрывале — как раз в тот момент, когда Мел поднял вверх искаженное болезненным блаженством лицо, а коронованный, приоткрыв усеянную острыми зубами пасть, вгрызся в его шею. Из горла юноши вырвался мелодичный свист, как если бы воздух прошел сквозь треснувшую флейту. На последней секунде звучания его подхватило восторженное рычание теней — гимн стаи, приветствующей нового вожака.       — Ани охэв отха[29], — лизнув место укуса, произнес коронованный и нежно соединил их с Мелом губы.       Джек стоял ни жив ни мертв — вершина времени, похожая на острую иглу шприца, впилась в его внутренности, кольнула корень языка и разорвалась резко отпущенной пружиной, возвращая все на круги своя. Обратного перехода, снова в октябрь, он уже не смог различить: картинки сменялись слишком быстро — будто кто-то выплеснул на летний расцвет ведро ледяной алой эмульсии, возвращая осенний холод и густой листопад.       Кажется, мужчина отключился ненадолго, сохранив тем не менее вертикальное положение, потому что, когда более-менее ясное сознание вернулось к нему, закатный полумрак перетек в неплотные, дрожащие стрекотом цикад сумерки. Свет сконцентрировался где-то сзади, врезаясь Джеку в спину и отбрасывая на несколько ярдов вперед его удлиненную тень. Мужчина хотел сделать пробный шаг, но был опережен чьей-то ступней, пригвоздившей теневой отпечаток его головы к земле. Из центра лба по щекам и подбородку к шее побежал мятный холодок — по мере приближения человека, выступавшего из темноты, он продвигался вниз, как глоток чая со льдом, холодивший поочередно глотку, пищевод и желудок.       — Ай-яй-яй, Джеки. — Вместе с пробирающим до костей тембром лица Джека достигла рука, небрежно хлопнувшая его по щеке. — Тебя мама не учила, что подглядывать нехорошо?       Перед ним стоял коронованный, облаченный в темный балахон до пят, выше самого Джека почти на фут, из-за чего мужчине пришлось задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Точнее, попытаться: он с ужасом понял, что у незнакомца нет лица — вместо него выше шеи располагалось размытое пятно, похожее на зону боке́[30], созданную неспособными сфокусироваться глазами. Зубья «короны» торчали из этого аморфного образования кривыми шпилями, добавляя и без того немалому росту незнакомца еще как минимум полфута.       — Ну, что же ты молчишь? Язык, что ли, проглотил? — произнесло недолицо, и его усмешка, обогнув сетчатку, ворвалась прямиком в пульсирующую мозговую кору.       — Йя-а... н-не... — Попытку Джека ответить пресекла судорога, сдавившая хрящи гортани.       Похоже, его жалкие попытки еще больше развеселили коронованного: он издал несколько похожих на хихиканье звуков и грубо потрепал мужчину по голове — кожу скальпа больно царапнули полукогти.       — Ладно, Кэп Марвел, можешь не тужиться, не буду требовать от тебя невозможного.       От брошенного вскользь обращения Джеку сделалось совсем дурно. Капитаном Марвелом его называла исключительно мать — в честь героя золотого века комиксов, полюбившегося ему в далекие девяностые. Детское прозвище, на протяжении всей жизни отдававшееся в душе теплотой, сорвалось с чужих губ, как плевок, и, упав вниз, на темную землю, тут же сгнило.       Все, чего касался коронованный, начинало гнить, сближая его с самой худшей ипостасью времени. Этот сад, неумолимо старевший и отцветавший, был пропитан наступающей смертью — окончательной и оттого особенно страшной.       «Господи, если ты есть, забери меня отсюда, прошу, пожалуйста, забери меня отсюда», — мысленно запричитал Джек, неосознанно обхватывая себя руками. Он чувствовал, что незнакомец смотрит на него — своими глазами, размытыми эффектом боке, которые, казалось, были везде: спереди, по бокам, сзади, даже в его внутренностях. Его изучали, как интересное насекомое, и от невозможности уйти из-под этой безжалостной исследовательской лупы хотелось орать, но даже такая элементарна способность была ему недоступна.       — Что ж, Кэп, — Джек вздрогнул: настолько внезапно тон бронзового человека потерял веселость, выцветая до скучающего, — раз ты пришел на мой бал, может, и на пир останешься? Я угощаю, Джеки.       За спиной, откуда шел свет, будто по условному сигналу раздались звуки движения: чьи-то руки отодвигали стулья, и невидимые существа приземлялись на скрипящие сидения. Воздух наполнил керамический перезвон, чоканье бокалов, лязг ножей-вилок и дикая смесь из приглушенных шепотков и несдержанного гогота.       — За вашего ха-нивхар[31], генерал! — прогремел бас, а за ним еще несколько десятков разномастных восторженных голосов: — За ха-нивхар! — Ха-нивхар с нами! — Славься ха-нивхар!       Число выкриков множилось, и они все больше напоминали рев горной реки, способной смести своим бурным потоком любую преграду. А потом они начали жрать. Именно жрать — с чавканьем и хрустом, перемалывая невидимыми мощными челюстями еду, не имеющую запаха, но, должно быть, неимоверно вкусную, потому что ухо Джека, не смевшего обернуться, ясно различало несдержанные причмокивания и влажные звуки множества языков, с аппетитом проходившихся по губам. В желудке у него требовательно заурчало: поразительно, но организм, не реагируя на мутившие желудок сигналы мозга, требовал насыщения.       — Что, Джеки, отведаешь моего угощения? Ты ведь голоден, правда? — пытливо поинтересовался коронованный и, не став дожидаться подтверждения, бросил через плечо Джека: — Хадаль ишим[32], подай нашему гостю лучший деликатес.       Взрыв хохота ударил меж лопаток, пробуждая неудержимое желание бежать — пусть для этого придется оторвать ноги, намертво приклеившиеся к краю собственной тени. Шурх-шурх — круглый предмет, сброшенный со стола, катился по земле, приминая иссушенные листья. Сердце в груди бухало тяжелым молотом по наковальне диафрагмы. Когда нечто мягко коснулось его щиколотки и, покачнувшись пару раз, замерло, притупленного от ужаса сознания хватило лишь на заведенный повтор: «Не смотри. Хоть сейчас — не смотри...» Однако, как и до этого, тело вновь не подчинилось, и он скосил взгляд вниз.       Это была голова. Человеческая. Отсоединенная от тела, она походила на помятый мяч с кривым отростком шеи, из которой торчал обломок позвоночника. Клочья плоти и сосудов отвратительной паклей змеились по испачканной, блестевшей пятнами крови земле.       — Ешь, Джеки, не стесняйся, — вкрадчиво проговорил коронованный, босой ступней аккуратно пододвигая к нему голову, и, скрестив на груди руки, спрятал ладони в широких складках балахона.       В животе забурлило с удвоенной силой — желудочный сок вскипел соляной кислотой, будто не получал пищи по меньшей мере неделю, на глазах выступили слезы, а рот наполнился вязкой слюной. Мышцы напряглись, замерли в послушной стойке голодной собаки, которой строгий хозяин наконец швырнул долгожданную кость. Безуспешно сопротивляясь неконтролируемому порыву, Джек потянулся к страшному угощению. Пальцы коснулись мягких волос на затылке.       — Папа... — тоненько пропищало из-под ладони.       Лоб взорвался острой болью, точно в черепной шов всадили широкое ножевое лезвие. Мужчина сдвинул в сторону пятерню и уставился в осуждающие, затянутые поволокой глаза Конни.       — Папочка, не ешь меня... — жалобно продолжал пищать голос дочери. В приоткрытом детском рту пузырилась потемневшая кровь, кожа на ее лбу собралась удивленными складками, придавая кукольно-застывшему лицу трагичное выражение.       «Угощайся, Джеки». — Отдававшийся многократным эхом голос коронованного шевелил ножом в его голове, разрезая мозг на две половины — одно полушарие кричало «нет-нет-нет», а другое, не его, принадлежало голодной собаке, жаждущей проглотить мертвечину.       — Папочка, я такая глупая, но ты ведь все равно меня любишь?       — Конечно, люблю, — бережно поднимая с земли голову, срывающимся голосом прошептал Джек.       Твари за невидимым обеденным столом заливались хохотом и подначивающими улюлюканьями, а коронованный все так же глядел на него чуть сверху, склонив голову набок, изучая.       «Нет-нет-нет, — продолжала разрываться половина его сознания. Пальцы поджались в хватательном животном рефлексе, сминая пухлые щеки дочери. — Господи, лучше я съем свою руку или ногу. Позволь мне съесть свою руку или ногу...» — Он широко открыл рот — резцы нижней челюсти коснулись маленького острого подбородка...       — Хватит.       На плечо коронованного легла тонкая ладонь, из мрака проступило бледное лицо Мела. Он провел рукой на уровне глаз мужчины, привлекая к себе внимание. Галдящее море на фоне тут же стихло в почтительном молчании.       — Перестань, мне это не нравится.       Мужчина, проследив недолицом за помахавшими перед ним пальцами, склонился к парню, обнял за талию, поддерживая: замотанный в красную плащаницу на голое тело, тот дрожал и стоял несколько неуверенно.       — Зачем ты встал, ха-мелавлев? Тебе нужен отдых, — назидательным тоном пожурил он Мела, полностью разворачиваясь к нему и приподнимая хрупкое тело над землей.       Джек боковым зрением пытался сконцентрироваться на знакомом, заметно выцветшем профиле: все что угодно было лучше, чем умирать от ужаса под трогательным стеклянным взглядом Конни. Лицо Мела расцвело блеклой, усталой улыбкой — он потянулся ко лбу безликого мужчины, погладил, задевая основание костяной короны.       — Мне скоро нужно будет уходить, так что давай пока побудем вместе. — В словах парня сквозила неуверенность, будто он и сам немного побаивался его.       Несколько бесконечно долгих мгновений Джек висел над пропастью: коронованный молчал, то ли раздумывая, то ли наслаждаясь нехитрой лаской Мела.       — Ты замерз, ха-мелавлев, — наконец проговорил он, целуя краешек обескровленных губ парня. — Я буду согревать тебя до восхода солнца. — На этих словах мужчина поднял юношу на руки и вместе со своей ношей отвернулся к облитой темнотой части сада. — Свободен.       Приказ был адресован Джеку — его пальцы в момент разжались, отпуская восковую детскую головку. Взгляд Мела, мелькнувший через удаляющееся мускулистое плечо, бросил невысказанное «Прости» одновременно с ударом разлагающегося шара плоти — тот с грохотом столкнулся с сырой землей, наподобие разорвавшейся хлопушки, разбрызгивая в стороны конфетти из обломков костей, зубов и мышечных ошметков. Кровь, водопадной моросью окатившая лицо Джека, сорвала стрейч-пленку оцепенения, которой его, казалось, обтянули с самого начала этого страшного праздника — мысли хлынули в разодранное сознание, и тело получило возможность двигаться. Он начал кричать, но не мог услышать собственного крика: его заглушало лошадиное ржание и визгливый хохот гиен — толпа пирующих потешалась над ним.       Не переставая орать, Джек сделал шаг вперед в попытке оттолкнуться от липкой тени. «Бежать, нужно бежать», — верещали инстинкты. Под ступней что-то влажно чвакнуло — скорее всего, это было глазное яблоко, уцелевшее после падения головы, — он поскользнулся и рухнул лицом вперед — прямо в кровавое месиво.       Прости... ____________________ [27] Здесь и далее слова из «Песни песней Соломона» — канонической книги Ветхого Завета. В настоящее время обычно толкуется как сборник свадебных песен без единого сюжета, но может интерпретироваться и как история любви царя Соломона и девушки Суламиты. [28] Цветущее лето (ивр.). [29] Люблю тебя (ивр.). [30] Боке́ — эффект в фотографии, когда часть изображения оказывается не в фокусе. [31] Избранник (ивр.). [32] Падший (ивр.).