Доктор, мой воображаемый друг меня игнорирует!

Когда снова тебя увижу, ты будешь намного старше. Но я останусь таким же, как был всегда… Вечная юность. Секрет сумасшедших. (Шеймас Дин. Чтение в темноте)

Сижу. Кофе стынет. Но больше не хочется, пусть себе стынет. Ску-ка. Даже не то что бы… не хочется ничего. А что будет, если я обернусь? Вот просто так, безо всякой причины? Почему-то стало щекотно в затылке. - Не надо! – предостерег меня громкий голос. Конечно же я не послушался и обернулся. - Я же говорил: не надо, - на меня смотрели круглые очки. Строго так смотрели. - А ты что здесь делаешь? – удивился я. - Что надо, то, значит, и делаю, - он огрызнулся. - Ты… настоящий? - Самый что ни на есть! – он горделиво дернул подбородком. Волосы от этого движения качнулись. – Правда, плюшевый… - А потрогать можно? - Вот этого, пожалуйста, не надо. Я еще к тебе не привык. - Ладно. Зачем ты здесь? - Здесь одиноко. И я кофе люблю, - он взял со стола кружку и допил холодный кофе. Поморщился. Прошел два шага и разложил свои длинные ноги на диване. - Гитара… играешь? - Плохо. - А гармошка? - Лучше. - Ну-ка… - он нахмурился и приготовился слушать. Я достал гармошку, приложил ее к губам и что-то насвистел. Джон вздохнул, но попытался изобразить улыбку. Получилась какая-то кривая. Джон старался быть вежливым. Это что-то новенькое. Я стыдливо запихнул гармошку обратно. - Ну вот этого не надо. Ты еще опусти сейчас глазки, приложи руки ко лбу и воскликни: «Ах, я такой бесталанный!» или: «О, нет-нет! Я только вчера взял в руки этот прибор. Как это вообще называется?» - Но я правда недавно ее купил… - жалкая попытка оправдаться. - Сейчас я действительно рассержусь. И выкину твой монитор. - Не надо, пожалуйста, - вежливо испугался я. - Ты замечал, если пересолить блюдо и никому об этом не сказать, то 95% гостей не сделают тебе замечание? Может, твое собственное творчество такое же пересоленное блюдо? - Никогда не солю еду, - признался я. - Это тоже не всем нравится, - он скрестил руки. – Веди себя так, будто ты гений, и все будут считать тебя таковым. - Но я совсем не гений. - Это не имеет никакого значения, - отрезал он. – Чем ты обыкновенно занимаешься? - Пишу. - Это хорошо. Но музыка лучше. Она глупостей не говорит. Что пишешь? - Всякое, - я пожал плечами. - Писать можно то, что ты видишь и то, что шуршит у тебя в голове. - Шуршать мне нравится больше. - А людям? - А плевать на людей. - И правильно. Я люблю залезть на крышу и плевать на людей. Только они почему-то мОржатся. - Злой ты… - Я не злой. Я такой, какой есть. Проекторный. - Моржовый. А где ты обитаешь? - У тебя под диваном. - Так это ты на меня бессонницу гонишь? – я рассердился. - Спать непродуктивно, - он протер очки. Мы помолчали. Он два раза сожмурился, зевнул и потянулся, выставив вперед длинные ноги. - Знаешь что? Иди, работай. - Поздно уже. - Не выершивайся, - он дал мне хорошего пинка под лопатки. Я долетел до письменного стола. Он скорчил рожу. Забавный. - А ты? - А что я? Я вон, на люстре висеть буду. - Он подтянулся на руках и, перекувыркнувшись, зацепился ногами за люстру. Джон дотянулся до меня руками и попытался дать подзатыльник. Для уверенности. Я увернулся. - Ну-ну, - пробурчал он и закинул руки за голову. Пусть висит. Трансфортный.