Семь дней из каникул Гермионы Грэйнджер с Леголасом, сыном Трандуила...

      Чуть забрезжил свет третьего дня, как Гермиона пребывала у своего любимого принца, а весь дворец стоял на ушах. Сквозь чуть приоткрытое окно её просторной и светлой комнаты (что её удивило немерено, Гермиона ведь представляла, что её поселят в какой-нибудь захудалый чулан, и винить за фантазию девушки не надо, первое впечатление дворца сделало своё дело) снаружи донеслись звуки возни, кто-то отдавал приказы, кто-то отвечал вслед. Где-то вдалеке закричал петух. ― Сюда несите репу... ― Вино из Эсгарота прибыло! Катите бочки… ― Ящики с помидорами и яйца к сцене…  Последнее Гермиону особенно заинтриговало. ― Меня постоянно одолевают смутные сомнения… ― девушка сверлила задумчивым взглядом резной потолок и полушёпотом сама с собой разговаривала, прислушиваясь к доносившимся звукам домашней животины. ― Врёт мой сокол ясный, врёт. И дом необставленный… хозяйство…  Логика её мышления была понятна только ей. Морщинка негодования перешла в улыбку. Ложь во имя любви умиляла, Гермионе так и хотелось в сию же минуту кинуться на шею любимого и сказать, что она любит его таким, какой он есть, статус для неё не имеет значения. Сын директора колхоза тоже имеет свои плюсы: и сытно, и тепло.  Вдаваясь в эти мало чем обоснованные раздумья, Гермиона провалилась в сон. Но её то и дело из мира грёз буквально вытаскивали разные звуки этой грешной земли: то снова петух закричит, то коровы мычат, может, было ещё что-то, но девушка не услышала.  Она уже ничего не слышала.  Не выдержав пытки со сном, которую, не подозревая того, проводили местные рогатые, копытные или покрытые перьями энкавэдисты, Гермиона вскочила с кровати, схватила свою палочку и, направив её на «скотный двор», неистово закричала: ― Оглохни!  Всё было бы хорошо, если бы в этот самый момент в комнату не зашёл Леголас. От сквозняка окно захлопнулось, а заговорённое эльфийское стекло не выпустило магию наружу. Отрикошетив, холодная волна ударила в изумлённое юное и прекрасное лицо Гермионы.  И… тишина.  Нет, вокруг кипела жизнь, но Гермиона её не слышала. Красивое лицо её милого исказилось в ужасе, глаза широко раскрылись, и в них читался испуг и сожаление, а идеальные мягкие губы двигались с невероятной быстротой, выдавая поток слов, но их она тоже не слышала.  Гермиона Грейнджер была очень воспитанной и культурной молодой леди. Бранные слова всегда находились в разделе «Табу» её восприимчивого мозга. Но при этом ни одно «острое словцо» не проходило мимо её ушей, как бы она ни старалась. Гадость запоминается сразу, с первого раза, это вам не стихотворение на урок учить, оно упрямо, на протяжении всей её сознательной жизни, откладывалось в нужный «чемоданчик», ключ от которого девушка теряла.  Но в этот момент, о чудо, ключ нашёлся, будто всегда лежал где-то под рукой, и тут огромная куча слов, которых Гермиона раньше даже представить себе боялась, что услышит из своего рта, вырвалась наружу. Изливаясь громким, насколько позволяли голосовые связки (но она и этого не слышала), потоком нецензурщины и матерщины, она словно дубиной вышибла ошалевшего принца в коридор дворца. Дворцовые слуги, проходившие мимо, разинув рты, внимали речь, наполненную праведным гневом. Экзотика для слуха проворно проскользнула в нужный «чемоданчик» слуг, но, в отличие от хозяйки бранных слов, более не закрывалась. И ещё долго после окончания каникул и отъезда уважаемой гостьи восвояси незримые «подарки» блуждали, как устное народное творчество, из уст в уста, сначала полушёпотом, а потом, уже совсем обнаглев в открытую, смакуя каждое слово. Пресечено окончательно это было, когда однажды, на открытом приёме короля Трандуила, дворецкий, называя титулы одного из высокопоставленных гостей, прибавил ему эдак пару-тройку новых, доселе неизвестных гостю, но хорошо знакомых придворному «люду». Трандуилу пришлось ввести новый закон, запрещающий браниться на территории его государства под угрозой смерти. Этим всё и закончилось. Официально. Ну, а неофициально — сами понимаете.  На самом деле заклинание должно было продержаться не больше пары часов и даже и того меньше, но не в этом случае. Неистовая сила желания, плюс дополнительный, хоть и маленький, но все же заряд от заговоренного эльфийского стекла, равняется шесть или даже семь часов глухоты как в танке.  Леголас, на котором лежала немалая доля вины от произошедшего, пытался всячески развеселить милую сердцу своему. Обед приказал устроить в альтанке, в саду. Место было великолепное, красочное и романтическое. Справа от альтанки с уступа на уступ сбрасывал свои шумные пенистые воды небольшой водопад. Карликовые ирисы и камнеломка пёстрым ковром устилали землю. Сочный молодой плющ оплёл арку и крышу альтанки. Удивительной красоты птицы то тут, то там дарили сладостные для слуха песни. Эта часть Лихолесья буквально дышала жизнью.  Небольшая площадка для музыкантов пустовала, Леголас их прогнал, как только увидел печаль в глазах любимой от их созерцания. Низенький круглый столик был заставлен разнообразными яствами и напитками. Влюблённые расположились на цветных бархатных подушках и принялись трапезничать. Слишком ещё свеж был в памяти вчерашний ужин и его последствия, потому девушка ела осторожно, понемногу, пережевывая каждый кусочек.  Обед прошёл в тишине. Леголас несколько раз делал попытку завязать разговор с помощью планшета, на котором помещалось пара листков, перо и чернила. Но в это мгновенье Гермиона кидала на эльфа грустный и в то же время строгий, не подразумевающий никаких возражений взгляд. После её негодование все же остыло. Взяв планшет и перо, эльф начеркал пару строк и передал его Гермионе. И тут девушка впервые увидела почерк эльфа. Сказать, что он походил на почерк врачей, это ничего не сказать. Покрутив планшет и так и сяк, она достала свою палочку и прокричала заклинание (что аж птицы с соседних деревьев сорвались ввысь), после чего каляки преобразовались в буквы. Хорошее и нужное заклинание, оно не единожды выручало её при проверке работ Рона.

Текст на планшете:

 «Милая, папа хотел сегодня провести праздник в честь своей двухсотпятидесятилетней литературной деятельности и в то же время её окончания. Праздник был специально перенесён с сентября на сегодня, а теперь ещё и на завтра. Дело не только в твоём недуге (тут Леголас несколько раз писал и зачёркивал слова, раздумывая, как поделикатней написать, чтобы потом не получить на орехи), припоздает поэт, которого папа хотел поставить на «разогрев». К завтрашнему дню всё пройдет, и мы сможем насладиться литературными шедеврами вместе».  Гермиона обрадовалась. Литературные чтения она любит посещать и в Хогвартсе. Ей, литературному гурману, стали интересны местные литературные вкусы и мода. Девушка, улыбнувшись, крепко сжала руку любимого, но тут произошла чертовская ошибка со стороны эльфа. Забывшись, он выдал целую тираду, которая, увы, не дошла до слуха милой. Бестолковое шевеление губ Леголаса в одно мгновенье напомнило ей о временном, но глупейшем изъяне. Волна возмущения и беспомощности окружила девушку с головы до ног. Леголас не успел ничего сообразить о содеянном, но почувствовал. В него полетел планшет, перо и чернильница. Последняя, благо, пролетела мимо, но одна подлая, как в данный момент его девушка, капля упала на прядь светлых, как солнечный луч, и гладких, как шёлк, волос эльфа. В одно мгновенье окрасив её от корней до кончиков в голубой цвет. Однако, качественные чернила в Средиземье, никакой синтетики!  Это было грубо. Эльф вскочил и, бестолково отряхиваясь, отправился во дворец. В спину донеслись вопли Гермионы: ― Смотри мне, чтобы никто не знал!  С кислой, депрессивной миной и с синим локоном Леголас походил на суицидальных эмо. Вены он не резал, но с каждой минутой эта идея становилась всё привлекательней. Остановившись, эльф глубоко вдохнул чистый лесной воздух, мысленно открывая чакры, как его учил духовный наставник. Неожиданно в памяти вспыли слова отца: «Помни, сынок, что женщин нельзя понять умом, их надо принимать такими, какие они есть. Причины ещё нет, а скандал уже есть. С ними плохо, а без них ещё хуже. Так что держись, сынок».  Леголас ещё изначально решил скрыть от всех пренеприятнейший инцидент со слухом любимой, получилось и от капитана стражи.  Тауриэль с ехидной улыбкой в уголках губ, подошла к альтанке.  Гермиона была полностью уверена в полнейшей неосведомлённости эльфийки. Но чтобы не выдавать своё состояние, решила отвечать после движения губ двумя вечными, на все случаи жизни, словами ― «да» и «нет».  Улыбнувшись и сказав слова приветствия, Тауриэль присела на подушечку, взяв финик и умилённо его смакуя, улыбаясь, спросила: ― Ну что, поговорим с тобой, милая? Не отдам я тебе Леголаса. Не отдам! Поняла?  Гермиона замешкалась, она мысленно металась между двумя вариантами, выбрала первый. ― Да. ― Вот, наконец-то честно.  Ревнивые женщины временами готовы на самые изощрённые поступки. Их воспалённый мозг в такие минуты выдает коварные планы, которые в таких ситуациях кажутся самыми гениальными. ― Я с самого первого момента догадалась, кто ты такая! Ты ― посланный агент! Морготова подстилка! — заключила она яростно и весьма сбито. ― Скажи, я права, да? Вот скажи?  Гермиона видела по выражению лица эльфийки, что она что-то пытается ей доказать, а брезжущая пена из её рта полностью подтвердила эту догадку. Гермиона, долго не думая, ответила: ― Да. ― Ага! А вот и раскусила я тебя, бесстыдница! ― Тауриэль соскочила с подушки и, направив на девушку указательный палец, мелко затрясла им, будто изгоняла дьявола.  Гермиона недоуменно смотрела на трясущуюся в конвульсиях эльфийку. ― Король Трандуил немедленно должен это услышать из твоих уст! Стража, стража! Немедленно позвать сюда короля Трандуила! ― властно, с горящими как при лихорадке глазами она обратилась к подоспевшим стражникам. ― Теперь-то все увидят твоё истинное лицо!  Гермиона и на эту речь ответила положительно, совершенно не понимая, о чём ей битых полчаса твердят. Но по случайности это «да» было последнее из выделенных Гермионой. Вообще этот день был наполнен случайностями, которые отразились на всех почти одинаково ― ничего хорошего.  Тауриэль, сложив руки на груди, нетерпеливо постукивала ножкой по белому граниту и то и дело крутила головой. Гермиона с неподдельным интересом наблюдала за эльфийкой. И вот она поняла причину её нетерпения ― король Трандуил мчался к альтанке.  Эльфийка поклонилась и что-то быстро затарахтела, бросив негодующий взгляд на девушку, Гермиона за ними наблюдала. ― Тауриэль, ты соображаешь, что ты говоришь? ― нахмурившись, спросил Трандуил. ― Ты что, грибов обнюхалась? ― Как можно, Ваше Величество, на работе? ― растерялась капитан стражи. ― Тауриэль, короче, говори дело! Ты отвлекаешь меня! ― На белоснежной блузе короля красовалась свежая капля эсгаротского бордо. Терпение Трандуила было на пределе. ― Ваше Величество, я раскрыла преступление года! Она, ― указала на Гермиону, ― интриганка и шпионка! ― Она сама мне в этом призналась, ― поспешно добавила эльфийка на гневный взгляд Трандуила. ― Гермиона, я говорю правду?  И тут произошла та подлейшая случайность, и Гермиона выдала: ― Нет.  Тауриэль чуть не задохнулась от возмущения. ― Ты... ты! Ты же ведь призналась? Ты врёшь! Ваше Величество, зуб даю! Век воли не видать! Правду говорю!  Но и тут Гермиона не промолчала, хоть и мысль такая пробегала, и снова выдала: ― Нет. ― Век воли, да? ― спросил Трандуил, опасно сощурив глаза. ― Стража! Взять, пусть посидит. ― Ваше Величество, ― извиваясь в приступе припадка в цепких руках стражи, кричала Тауриэль, ― правду говорю! Чистую правду, Ваше Величество!  Гермиона с круглыми глазами наблюдала за этим практическим пособием «Как угомонить буйного». ― Уведите скорее. Вот, блин, не везёт мне с кадрами. Уже пятый капитан за полгода. И доверяй вот таким свою жизнь. Первая – употребляла на посту, вторая – любвеобильная нимфоманка, третья – сдавала щиты и копья на металлолом, четвёртая – вообще молчу, сбежала с заезжим менестрелем, а тут ещё и эта с больной фантазией.  Вздохнув, Трандуил почувствовал, что у него пересохло во рту. Маленький кувшинчик с хмельной жидкостью привлёк его внимание и, отпив один глоток, он поморщился и выплюнул обратно. ― Откуда Леголас взял эту бормотуху? Пойдём, милая, ко мне в кабинет, я угощу тебя настоящим вином.  Слух Гермионы понемногу возвращался и последнюю фразу короля она успешно услышала. Все злоключения дня на порядок её измучили. И пропустить стаканчик-другой не отказалась.  Солнце давно уже село. Рассыпались звёзды. На одинокую круглую луну выли голодные орки на варгах. Завывали и наши герои за бокалом полусладкого. ― Черный ворон, что ж ты вьёшься над моею головой?.. ― душевно затянул Трандуил, разливая третий по счёту кувшин. Над головой висел густой дым, хоть топор вешай, исходящий из пепельницы, полной самокруток. ― Не, не, не, я пас Ороферович! ― еле ворочала непослушным языком Гермиона, подперев тяжёлую буйную головушку. ― Ты меня уважаешь? ― ударив кулаком по столу, возмущённо спросил король, корона которого сиротливо висела на подлокотнике кресла. ― А ну, скажи: сиреневенькая глазовыколупывательница на полупереломанных ножках.  Но Гермиона уже ничего не могла сказать, она так и заснула, сидя на стуле, положив голову на сложенные руки. ― Эх, слабая пошла молодёжь. Слуга, ещё кувшин эсгаротского.  Прошёл третий день.