Паранойя

Язу проводили в душевую, забрали все вещи, в которых девушка пришла в клинику, выдав медицинскую рубашку. Мокрая, после душа, блондинка ступала по темным коридорам с холодным бетонным полом, шлепая по нему босыми ногами, в компании Орочимару и пары санитаров. Крыло клиники было длинным, по обеим сторонам коридора располагались одиночные палаты, с наглухо закрытыми дверьми, из-за которых порой долетали страдальческие звуки, но по большей части клиника пустовала. Девушка пыталась запомнить каждый пройденный шаг, уловить все повороты, на тот случай, если ей придется искать укрытия, и прислушивалась к голосам постояльцев, в надежде, что Саске окажется где-то поблизости. Металлическая дверь отворилась с характерным скрипом, от которого у Язу свело зубы, Орочимару подтолкнул ее вперед. - Это твой дом на время лечения. – Пояснил психиатр, улыбаясь и вскользь облизывая губы. Палата предстала во всей свое красе серых, облупившихся стен, и бетонного пола, с единственной металлической кроватью в центре, прикрученной ножками к полу, и маленьким окошком под самым потолком, в которое даже ребенок пролезть бы не смог, при желании. Врач запустил руки в карманы, вынимая несколько пузырьков с пилюлями, отсыпав из каждой по одной на ладонь Язу. – Выпей и ложись спать. Тебе потребуются силы, с завтрашнего дня начнем лечение. Язу, не задумываясь, отправила пилюли в рот и старательно проглотила, не спуская глаз с Орочимару. - Открой рот. – Скомандовал врач, что девушка выполнила, показав, что лекарства действительно проглотила. – Подними язык! Удостоверившись, что препарат принят, Орочимару покинул палату. Стоило замкам на двери щелкнуть, закрывая девушку в своеобразной тюремной камере, Язу выплюнула пилюли, спрятав их под матрасом, чтобы посторонние глаза не видели. На эту ночь у нее были свои планы, и девушка тщательно продумала дальнейшие действия. Орочимару удалялся от палаты новой пациентки, задумавшись. Его брови хмурились, и на лбу залегли глубокие морщины, желтые глаза остро прорезали темноту коридора, когда перед самым его носом, промелькнула тень, остановившись в паре шагов, заставив и психиатра замереть на месте. Санитары, что шли следом, тоже остановились, не особенно понимая, что происходит, но спрашивать не решались. - Следите за ней. – Подал голос психиатр, не поворачиваясь к своим подчиненным. – Я слишком хорошо знал Учиха Итачи, чтобы поверить в совпадение, по которому мои лучшие подопытные оказались в моей клинике в одно и то же время. Он продолжил свой путь, оставив санитаров караулить просторы крыла. Появление Язу насторожило Орочимару, особенно тем, что это заставляло его нервничать. Он не находил себе места, постоянно мелькая перед глазами врача. Сегодня днем, он был доволен, когда наблюдал за процедурой электрошока, которой подвергли Саске, но теперь он не давал психиатру и шагу ступить самостоятельно. Но это пустяки, завтра Орочимару в полной мере удовлетворит его жажду мести, он покажет ему сразу двоих, корчащихся от боли. И он будет доволен. Язу улеглась на постель, накрывшись тонким одеялом, девушку колотило от холода, и необходимо было согреться. Полдела сделано, осталось найти Саске и вытащить его отсюда. *** Микото била истерика, и никакие увещевания супруга не способны были привести ее в чувства, благо под рукой был психотерапевт. Якуши умело смог призвать перенервничавшую женщину успокоиться. Ночь только начиналась, впереди столько дел и не хотелось тратить время на истерики. Вскоре к дому подъехала машина, посигналив, и Фугаку поспешил выйти на улицу, оставив супругу на попечении Кабуто, это казалось правильным, пусть специалист занимается своей работой, отец должен подумать о сыне, ни на что не отвлекаясь. Напротив входной двери оказался припаркован Гелентваген, но водитель и его пассажир не спешили выбираться из теплого салона на холодный воздух. Фугаку двинулся к машине, нарочито медленно, стараясь все обдумать, хоть и прекрасно знал, что эти люди готовы выполнить любую работу. В своей деятельности Учиха не однократно прибегал к их услугам, но тогда методы его мало интересовали, теперь же речь шла о его сыне. Дверцы внедорожника распахнулись и из машины вышли двое, высокие, с широкими плечами и холодным решительным блеском глаз. Оба были одеты не по сезону, слишком легко для устоявшейся погоды, но их это совершенно не касалось, а вот Учиха потеплее кутался в кашемировое пальто, пытаясь не замерзнуть. Какузу и Кисаме только часть той группы, что берется за все подряд, не взирая на сложности. Мужчины сдержанно кивнули головой, почти синхронно, приветствуя своего постоянного клиента, Фугаку ответил тем же. Разговор не был долгим, никаких лишних слов – все по делу. Адрес клиники, заставивших людей из Гелентвагена изрядно удивиться. - Это, психушка что ли? – Полюбопытствовал Кисаме, явно намереваясь получить немного иного характера работу, а вот Какузу было все равно, главное, чтобы деньги платили. - Там оказался мой сын, и я не могу его вернуть. Знаю, что подобное место может стоить ему жизни. – Пояснил Фугаку, неминуемо бледное от ужаса собственных мыслей. Ему было страшно даже представить, что могли сделать с Саске, пока он тут ведет беседу. Его мальчик страдал, и отец пойдет на все, чтобы защитить свое чадо. – Но, у меня есть условие. - Любое условие стоит дороже. – Поспешил напомнить Какузу, иногда Фугаку казалось, что для него только деньги и имеют значение в этом мире, и будь Какузу предоставлен выбор, кого спасать: сирот из горящего приюта или купюры, разлетающиеся на ветру, он выберет последних. Учиха кивнул головой, давая понять, что наличность совершенно его не интересует, и они получат столько, сколько попросят, а может и больше. - Я пойду с вами! – Какузу удивленно изогнул бровь, было странно слышать такие слова от человека, который никогда не любил марать руки лично, но это его право и его деньги, пусть поступает, как хочет. Утвердительно кивнув головой, оба здоровяка скрылись в машине, которая стремительно сорвалась с места, с диким ревом мощного двигателя. Фугаку долго смотрел им в след, пока Гелентваген не скрылся из вида полностью, свернув в сторону трассы. Только тогда он решился вернуться в дом, но предварительно поднял голову, устремив взгляд в ночное небо, засыпающее город снежинками. В этот момент отцу казалось, что он не один, что кто-то стоит рядом и похлопывает его по плечу, словно желая подбодрить и обещая, что все сложится наилучшим образом. Впервые, с тех пор, как умер старший сын, Фугаку позволил себе пустить скупую слезу, и то, чтобы никто не видел. Ему было невыносимо думать, что и второго постигнет та же участь, а он ничего не сможет сделать. - Что же ты натворил, Итачи? – Эти слова звучали тихо, мужчина только шевелил губами, а обрывки фраз уносил ветер в неизвестном направлении. В голосе слышался укор и сожаление, обида и еще много чувств, которые Фугаку никогда не рискнул бы выставлять напоказ, но сейчас он хотел показать своему погибшему ребенку всю боль, которую он ему причинил. Ветер пробежался по озябшей коже лица, зарываясь в волосы, нещадно покалывая оставшуюся влажную дорожку, и Фугаку передернуло, а волосы на голове встали дыбом, когда тот же ветер принес тихий шепот: «Прости, отец»! Мужчине казалось, что он сошел с ума, столь странным и страшным это было, но в то же время и на душе стало легче. Губы отца тронула едва заметная улыбка, в то время как из глаз текли слезы, которые он вряд ли мог теперь остановить. - Прощаю, сынок. Позаботься о Саске. – Вымолвил он, после чего стремительно направился в сторону дома, желая отогреться. *** Ужасное чувство, будто ты оказался в гробу, похоронен заживо. Ты не можешь пошевелиться, тело не слушается, глаза бесполезны, только дают раздор воображению, доводя до паники. Кислорода почти нет, и ты считаешь каждый вдох, прикидывая, сколько еще осталось, а потом наступит удушье, забрав твою жизнь в мучениях. Но пока ты жив, и вокруг тебя миллионы бьющихся сердец подземных насекомых, скребущих твой гроб, желая добраться до такой соблазнительной плоти. Тело разлагается, из него сочиться вода, расплавляя ткани, и они крупными ошметками гниющей плоти сползают с костей, а ты считаешь вдохи, прикидывая, сколько кислорода еще осталось. Ты закрываешь глаза, прислушиваясь к биению собственного сердца, отсчитывая секунды, но сбиваешься и повторяешь все снова, пока не начнут гнить кости, а насекомые доберутся до них, испещряя маленькими отверстиями, как древесину. И внезапно ты понимаешь, что умер давно, а сердце не бьется, лишь твое воображение заставляет тебя считать несуществующие удары, а гроб сменяется черным выжженным полем, насекомые приобретают голоса, вой которых просто рвет перепонки, а ты застыл, прижимая руки к ушам, только бы не слышать, только бы все прекратилось. Саске скрестив ноги, сидел на кровати, взирая по сторонам красными и ничего не видящими глазами. Сосуды полопались, не выдержали напряжения, заливая его лицо кровью, а мир живых перестал для него существовать. Внезапно он осознал, что умер, а теперь оказался в чистилище, где его пытают таким изощренным способом, заставляя слушать крики и вой тех, кто умер раньше. Их лица истлели, стали синюшными и распухли, скоро и он будет похож на них, совсем немного потерпеть. Жизнь закончила свой путь, дальше тупик. На его губах была сумасшедшая улыбка, когда истина встала перед глазами, он всегда был непослушным мальчиком, никогда не слушал родителей, несколько раз Дед мороз даже лишал его подарков за плохое поведение, и это правильно, что его место здесь, в аду. Он это заслужил. Кожу на щеках неприятно тянет, и Саске скребет ее ногтями, сдирая присохшие чешуйки крови, оставшихся на коже багровых полос, теперь совсем черных, раздирая лицо до крови, совсем не чувствуя боли – он умер. Его больше нет, оболочка истлеет в неглубокой могиле, и ее съедят жуки, а он здесь, никогда больше не увидит родных лиц, не скажет слова, которые должен был, не увидит брата, потому что Итачи хороший ребенок, а он нет! Учиха не чувствовал своего возраста, не ощущал себя совершенно, он просто знал, что он здесь, а где это здесь находится, не имело никакого значения, главное, что там, где все, его больше нет. Он был готов реветь в голос, но знал, что его никто не услышит. И в этот момент Саске понял, что очень хочет к маме, чтобы она защитила его, словно он был маленьким ребенком, но ведь не зря в его голове всплывали детские воспоминания. Его словно затягивает в длинный черный тоннель, заполненный гниющими водами, увлекая все ниже к самому дну, вода попадает в нос и рот, вызывая кашель, грозя утопить – это паника! Учиха продолжает сдирать кожу на лице, желая проснуться, но ничего не меняется. Мозг отключился, он не способен анализировать или помнить, он сонно переваривает, почти не воспринимая того, что происходит перед глазами, его нет. - Саске! Саске, ты здесь? – Тихий голос, словно из прошлой жизни заставляет парня обернуться по сторонам, но он по-прежнему ничего не видит. – Саске, ответь, пожалуйста, это я. - Язу? – Его голос хрипит от долгого молчания, и Саске кажется, что это не его голос. Он не понимает, что происходит и как она оказалась в этом месте? - Язу, ты где? - Я в коридоре, Саске, за дверью. Ты не перезвонил и я начала волноваться, Ино мне все рассказала и я подумала, что должна что-то сделать. – Отвечает девушка, пока слепые глаза Учиха пытаются хоть за что-то зацепиться, но только лица покойников встают на пути. Саске сползает с кровати, обходя их стороной, спотыкается о ножку, которую не видел и шарит руками, с остатками содранной кожи под ногтями, по обшарпанным стенам. Старая краска царапает пальцы, и теперь он чувствует боль. – Саске, я найду способ связаться с твоими родными, и тебя заберут, только потерпи. Учиха не понимает, о чем она говорит, мыслей нет, мозг в глубокой отключке, слова не вяжутся в предложения, и ему еще кажется, что он в аду. - Язу, - пальцы нашаривают дверь, ощущая прикосновения холодного металла к коже, он заперт, - Язу, зачем ты здесь? Как ты сюда попала? - Это не важно, Саске. Я все расскажу позже, сейчас времени нет. Ты только помни, что ты не один, хорошо, я рядом. Я приду завтра, сейчас мне нужно уходить. – Он слышит ее быстрые шаги за дверью, удаляющиеся вглубь коридора, и внезапно осознает, насколько напуган. - Язу! Язу, не уходи! – Но на его крик никто не отвечает и опять пустота заполняет голову, оставляя лишь слабую надежду, дающую силы верить, что все закончится. «Ты не один». Внезапно перед глазами все темнеет, погружаясь во мрак. Саске обводит взглядом свою палату, ничего не видя, совершенно. Голоса стихли, и даже слышно как звенит тишина, а потом из темноты вырываются два кровавых глаза. Парень шарахается в сторону, налетая спиной на стену, чувствуя, как горло сдавливает, не давая сделать вдох. Эти страшные глаза совсем близки, смотрят ему в лицо, проникая глубже. Саске пытается вырваться, но не выходит. Его поднимают вверх, царапая спину об облупившуюся краску, и отшвыривают в сторону. Учиха ударяется ребрами о край металлической кровати, скрючиваясь пополам и болезненно простонав. Снова эти глаза перед самым носом, желая вырвать душу или испепелить, Саске чувствует липкий страх под кожей. - Отдай мои глаза! – Скребущий, невероятно высокий, похожий на ультразвук, голос, оглушает, заставляя Саске болезненно корчиться, неестественно выгибаясь. - У меня нет твоих глаз. – Едва слышно выговаривает парень, даже не отдавая себе отчет в реальности происходящего. Если это кошмар, то пусть закончится, пусть он проснется. Горло снова сдавливают, заставляя хрипеть, безуспешно дергаясь. - Ты врешь, и за это умрешь! – Темнота исчезает, и Саске сползает на пол, совершенно без сил. Глаза щиплет от слез, соленая влага разъедает царапины на лице. Кто он? Почему он? Зачем? И самый главный вопрос – за что ему все это? Ни на один у Саске нет ответа. Язу просила потерпеть, и он будет. Пусть только эти красные глаза остаются лишь у него в голове. Саске больше не верил, что болен, это что-то иное, что-то реальное. Галлюцинация не станет тебя убивать, ведь так?