Обреченные на счастье

      Рауль стоит на краю палубы, вглядываясь в глубины океана. Он задумывается над тем, что мог бы изменить в череде событий, произошедших лишь несколько дней назад. «Мог ли я избежать преследования?..» — задумывается он и невольно начинает закипать от этих мыслей. — «Надо было делать все чужими руками!»       Едва он покинул больницу, куда доставил Кристину, как был пойман собственными людьми и спешно усажен в экипаж. Там они торопливо пояснили ему о необходимости немедленного возвращения домой и о преследовании. Очевидно, какие-то невольные свидетели, заставшие Рауля с окровавленным ножом над телом местной «звезды», сиюминутно сообщили об увиденном полиции. У де Шаньи не осталось иного выбора, кроме как смириться и отправиться домой, пока не поутихнет следствие.       Рауля утешает лишь мысль о том, что теперь это чудовище мертво. Живой труп больше не заберет его Кристину, не посмеет осквернить ее прекрасного тела, а он вернется за ней, как только появится возможность и заберет во Францию, где они, наконец, смогут жить счастливо. Она, безусловно, и не вспомнит о Призраке, так долго не дающем ей покоя.       «А её малыши?..» — невольно задумывается Рауль, вспоминая страшные слова сказанные Призраком о двойне. — «Справится ли она одна, без меня?»       Ему претит мысль о детях урода, но он не может отказаться от них, ведь они в той же степени родная кровь и Кристины. Виконт отказывался верить в то, что она стала жертвой его плотских желаний. В глубине души Рауль даже надеется на то, что они погибли, едва сделав первый вдох.       «А если у неё сын?! Это и вовсе будет наследник титула де Шаньи!» — Рауль крепко сжимает руки в кулаки, стараясь дышать глубже и сражаясь с внутренним гневом, разрывающим душу на части. Он ненавидит себя за то, что позволил ей уйти тогда, в один из вечеров после роковой премьеры «Триумфа Дон Жуана».       Эти тяжкие размышления приводят его в каюту, где он и проводит оставшийся вечер, опустошая бутылку дорогого портвейна и надеясь, что это хоть сколько-то успокоит его болящую душу.

***

      Ловкость и юркость, отточенные годами в опере, позволяют Эрику незаметно улизнуть из больницы и отправиться домой, где его ждет уже выписанная парой дней ранее семья.       Когда он оказывается в ставшем родным доме, Кристина крепко спит, бережно приобнимая, лежащих сбоку от нее малышей. Глядя на них слезящимися от счастья глазами, Эрик тихонько ступает по дощатому полу, подходя ближе.       Бесшумно устроившись на полу у кровати, он оглядывает своих детей. С упоением он вглядывается в бледной личико совсем крошечной девочки с пухлыми губками и длинными черными ресницами — она кажется ему истинным Ангелом, снизошедшим на землю с небес, и он не верит. Не верит, что это прекрасное дитя порождено им. Ему вдруг становится до безумия интересно, какого же цвета ее глаза: шоколадно-карие или же изумрудно-зеленые, как у него?       Мечтательно улыбнувшись, Эрик переводит взгляд на сына, крепко прижатого Кристиной к груди. Исполосованная шрамами часть лица мальчика бросается в его глаза не сразу, а лишь когда он протягивает руку к его головке и чуть поворачивает к лунному свету, бьющему сквозь неплотно задернутые шторы — улыбка тотчас сползает с лица, а в голове проносятся предательские строки:

«Стыдилась мать, Лишив дитя надежды. И маска первой Стала мне одеждой»

      Эрик неизбежно думает о том, как сильно возненавидит его сын, когда подрастет и вынужден будет проходить через все то же, что и отец — через насмешки, оскорбления, ненависть и насилие. Эрик думает о том, в каком страхе пред ними двумя, отцом и сыном, будет расти их дочь, более похожая на дитя Господне. Эрик думает о том, что вся эта сказка о любви и семейном счастье вовсе не для него, а для кого-то куда более достойного…

***

      Пронзительные младенческие крики будят Кристину еще до восхода солнца. Она приподнимается на локтях, оглядывая своих детей, так отчаянно напоминающих ей супруга, и не может сдержать нежной улыбки. Поцеловав малышей одного за другим в бледные лбы, она намеревается покормить их и начинает плавно приспускать с плеча ночную сорочку, как вдруг замечает багровые струйки, стекающие из-под запертой двери ванной комнаты.       Она вздрагивает, осознавая, что вовсе не запирала ее прошлым вечером. Поправив сползшую сорочку, они поднимается с постели и на ватных ногах делает несколько шагов к ванной комнате.       Замешкавшись лишь на мгновенье, Кристина дергает дверь на себя и, едва взглянув внутрь, в ужасе отшатывается, не сдерживая громкого вскрика — Эрик оказывается полулежащим на полу с безжалостно истерзанным в кровь предплечьем. Тяжело задышав, девушка падает на колени напротив него. В нетронутой руке она замечает окровавленный зеркальный осколок и со злостью выхватывает его из слабых пальцев мужа, чтобы отбросить в противоположную стену.       Переведя взгляд на мужа, Кристина сглатывает подступивший к горлу ком — она не уверена, в сознании ли он. Она протягивает пальцы к его укрытому длинными прядями волос лицу и осторожно отбрасывает их назад. Зрелище, открывшееся ей, заставляет девушку согнуться пополам и зарыдать, сдавленно шепча: — Господи, Эрик… Что же ты наделал, Эрик…       Задыхаясь от слез, она двигается ближе к нему и обхватывает его исцарапанное в кровь лицо дрожащими руками, моля: — Эрик, любимый, очнись же…       Отчаянно вздохнув, Кристина неловко поднимается на ноги и тянется к шкафчику, чтобы вынуть оттуда все необходимое для дезинфекции и перевязки ран. Подхватив на руки аптечку, она вновь опускается к супругу и начинает суетиться вокруг него.       Она бережно промывает и обрабатывает ужасающие раны на его руке и лице, бинтует глубокие поперечные порезы. Вскоре почти ничто, кроме разбитого вдребезги зеркала, не напоминает о произошедшем кошмаре. Лишь тогда Эрик усилием воли заставляет себя распахнуть свои потухшие глаза. Взгляд его кажется Кристине потерянным, абсолютно безжизненным. — Эрик… — выдыхает она с сумасшедшим облегчением, заключая его в крепкие, долгожданные объятия.       Какое-то время он молча сидит, даже не порываясь обнять жену и глядя в пустоту стеклянными глазами. Но когда из соседней комнаты вновь раздается детский плач, Эрик отрешенно качает головой, едва уловимо шепча: — Физическая боль не идет в сравнение с мыслями о том, что все будут ненавидеть его, а он будет ненавидеть меня… — Эрик, — Кристина кладет голову на его плечо и, пытаясь успокоить, гладит по спутанным волосам, — не говори так. Ты будешь великолепным отцом, я знаю, он будет любить тебя. — Я так этого боюсь, — выдыхает он.       Кристина убирает темную прядь с его лица и нежно целует в лоб. Собравшись с силами, Эрик неуверенно поднимается на ноги и притягивает Кристину в объятия. Они еще долго стоят, прижавшись друг к другу и каждый думает о своем, пока Кристина не развевает устоявшееся молчание. — Я хочу, чтобы ты дал имя для нашей дочери, а сын… Я хочу назвать его Густавом, в память об отце, — уверено заявляет Кристина. — Густав? Зачем давать столь уродливому ребенку имя твоего отца? — мямлит Эрик, прикрывая глаза. — Не смей говорить подобных вещей о своем сыне! — тут же шипит Кристина, зло взглянув на Эрика. — Он так же красив и любим, как и ты. Не повторяй ошибок своей матери. Как бы тебе не было тяжело из-за этого, ты должен принять его таким, какой он есть. — Он будет винить меня всю свою жизнь… — продолжает стенать мужчина. — Эрик, замолчи! — не выдержав восклицает Кристина. — У Густава будет всё: любящая семья, счастливое детство и достойное будущее и мы ему в этом поможем.       Призрак распахивает глаза и вглядывается в решительное лицо Кристины, в одному Богу известно который раз убеждаясь в том, что она настоящий Ангел. Смиренно вздохнув, он кротко кивает и шепчет ответ на ранее заданный вопрос: — Быть может, Антуанетта? Она мне стала почти как мать… — мадам Жири действительно много сделала для Эрика и Кристины да и имя у нее, как ему кажется, очень даже красивое. — Как считаешь? — Ах, отличная мысль, — расплывается в улыбке Кристина, уводя супруга следом за собой из ванной в спальню. — Великолепное имя, связанное с таким значимым для нас человеком! — Значит, Антуанетта и Густав? — переспрашивает он, будто обращаясь к успевшим успокоиться малышам.       Его маленькая дочь сонно оглядывает его своими ярко-зелеными глазками, а затем медленно моргает, сын же заливается звонким смехом. В свете солнца лицо мальчика кажется совсем не таким ужасным, как показалось Эрику изначально, это заставляет его улыбнуться сыну в ответ.       Больше всего Эрика удивляет, что малыши его точные копии, вот только во сто крат более красивые. Он притягивает Кристину за талию к себе, шепча слова благодарности, и, наконец, тревога за будущее Густава перестает его терзать. Он будет делать всё, чтобы мальчик никогда не почувствовал то, что пропускал через себя Эрик.