Ireland we've lost

Сквозь щели в крыше я смотрел на быстро бегущие по небу кучевые облака, и впервые в жизни ощутил себя очень одиноким. Когда умерла мама, у меня оставались еще отец и Джон, а когда я узнал, что их уже нет и мне не дадут даже с ними проститься, то горевать было некогда. Все закрутилось так стремительно, что, казалось, вот он я, сижу на чердаке, зажимая кулаками, хранящими запах маминых пирогов, рот, чтобы не закричать животным криком, а вот уже лежу, беспомощный, в мягкой теплой постели, а вокруг меня суетится он. Это было еще позавчера, мы ели вкусную еду и читали книги, а потом... Потом он меня изнасиловал. Я думал об этом, но меня больше не мутило. Было просто пусто. Я не зависел больше ни от кого. Родных нет, Серж остался в прошлом, и мне почему-то не хотелось ему мстить. Я устал от этого всего, и оказавшись в тишине и покое я понял, что не просто одинок. Я свободен. Свободен и независим. И с этим миром меня не связывает ничего, кроме этой вот земли. Здесь жили мои предки, здесь полюбили друг друга мои родители, здесь я родился и вырос. Веками эта земля окроплялась кровью ирландцев, и кровь Мейганов здесь тоже есть. Кто такой человек без прошлого, без истории, без языка своих предков? Никто. А никем я быть не хочу. Я - Томас Питер Мейган, последний из рода, и одно я о себе знал точно. Я ирландец, это в моей крови, я впитал любовь к своей стране с молоком матери, со сказками деда, с соленой морской водой, которой пахли щеки отца, и веточками вереска, которыми украшали дом мои соседи. Она питает меня, дает мне силы жить, и мой долг - защитить ее. Никто не будет командовать нами на нашей земле, пока бьется сердце хотя бы одного ирландца. У меня снова появилась цель в жизни, и это дало силы жить дальше. Удивительно, но даже без прежнего ухода и стерильности мое ранение заживало, и с каждым днем мне становилось все легче двигать рукой. Я питался орехами и сырым овсом, подолгу пережевывая мучнистые зерна, и набирался сил. Разжигать костер было нельзя, могли заметить соседи или кто похуже, а я не мог так рисковать. За водой выходил на рассвете, когда все еще спали, сидел, как мышь, и терпеливо ждал, когда из беспомощного инвалида снова стану мужчиной, и много думал. Так много, что порой голова раскалывалась. И в своих мыслях я невольно возвращался в те дни, проведенные в его доме, вспоминал его, наши беседы, его голос, заботу обо мне. Почему же все так вышло? Ведь он не был похож на психа, такой культурный, образованный, такой красивый и элегантный. Он очень сильно отличался от тех людей, которых я знал всю жизнь, и только этим я могу объяснить, почему он все еще будоражил мои мысли. Ведь я не мазохист, не нюня и не привык жить прошлым. Забыть обо всем было правильным решением, и когда через пару дней меня перестала тревожить боль в заду, я понял, что смогу с этим жить. Ведь он не хотел этого, не хотел ТАК... Я слышал, как он плакал, и тоже был с ним слишком жесток, но я до сих пор не мог понять, что я чувствовал тогда. Несмотря на всю свою неопытность я все же понял, что нравлюсь ему, и он тоже меня заинтересовал. Было в нем что-то такое теплое, манящее, увлекающее, но пока все это было невинно я думал, что это не страшно, просто обстоятельства, которые нас свели, придавали нашему общению какой-то приключенческой романтики. Я расслабился, слишком много на меня навалилось, смерть родных, убийство, бегство, и вот я сам едва не погиб, но он меня спас. Не прогнал, не сдал полиции, он рисковал сам, зная, что я убийца, он не побоялся делить со мной кров, он лечил меня, кормил с ложки, помогал содержать себя в чистоте. До сих пор помню, как залило краской его лицо, когда он увидел меня обнаженным. Я тогда решил, что наверное у них там не принято купаться голышом на речке, хотя может и речек там нет, откуда мне знать? Я никогда не был в Англии, и не стремился туда попасть. Англичане казались мне странными, но я не испытывал к ним неприязни до этих самых пор, пока они не пришли сюда убивать нас, душить нашу свободу... Помню, как Серж стыдливо отводил глаза от моего обнаженного тела, как нежно тер кожу мочалкой, будто я из фарфора сделан, как невесомо касался моей кожи кончиками длинных пальцев. А мне льстило, что он смущается, я не понимал, в какие игры играю, мне нравилось быть центром чьего-то мироздания, пускай и в рамках этой комнаты, ставшей больничной палатой. Младший, но не избалованный вниманием, потерявший все, нуждавшийся в уголке спокойствия после всего того безумия, что я совершил, я получил заботу и уход от чужого парня, который явно не был для этого создан, но все же делал все, что мог, для меня. До сих пор закрыв глаза я вижу его лицо, и не то, искаженное смесью ненависти и боли, а улыбчивое и светлое, при виде меня улыбка непроизвольно растягивала его губы, хоть он и пытался это скрыть. А стоило мне улыбнуться ему в ответ, как его глаза начинали светиться изнутри. Я думал, что обрел старшего брата, но он был совсем не таким, как Джон. Тот никогда со мной не миндальничал, часто подначивал и шпынял, хотя и любил очень сильно, а Серж был совсем другой. Понял ли я, что его чувства ко мне совсем не братские? Я догадывался, но не знал, что двое мужчин могут... могут быть вместе. В нашей семье ревностных католиков не принято было говорить о греховном, а уж тем более о таких чудачествах. Но когда он касался меня, мне было приятно, его взгляды поднимали мне настроение, я с удовольствием уминал его стряпню, чтобы сделать ему приятное, хотя это было вовсе не в моем характере. В тот вечер, когда его губы прижались к моим... Это был мой первый поцелуй, и то, что я почувствовал, испугало меня до чертиков. Так хорошо мне еще никогда не было, внутри все сжалось в огромный пульсирующий ком, а потом оборвалось, и сердце ушло в пятки. Я боялся того, что он во мне пробудил, эти греховные чувства, неправильные и запретные, и если бы господь действительно существовал, то за мои мысли кара небесная должна была настигнуть меня прямо посреди гостиной. А так я заперся в комнате, лицо мое горело, я не знал, что делать дальше, потому что мне слишком понравилось, слишком хорошо он пах, был слишком красив, его руки, заботящиеся обо мне, вызывали желание трогать их, и один раз я уже не сдержался. Сейчас же я боялся, что не сдержусь еще раз, боялся себя, и запер его от себя, а не наоборот. Моя юношеская импульсивность могла погубить меня, но оказалось, что он тоже не каменный, и его выдержка не безгранична. Он вошел в комнату, стараясь казаться безразличным, но его черные от возбуждения глаза говорили сами за себя. Он был на взводе, а шелковый халат не скрывал, а подчеркивал его наготу. В тот день мы оба зашли слишком далеко, и виноваты были оба. И господь свидетель, что если бы он не сделал этого тогда, я бы сам овладел им, рано или поздно. Как ни горько это осознавать, он был самым прекрасным, что случилось со мной в жизни. Я буду вспоминать его, показавшего, что первая любовь - не только лепестки роз, она с шипами, и шрамы от них на всю жизнь останутся на моем сердце. Я знал, что у нас нет будущего. Знал, что должен был его наказать, но я не маньяк-убийца, и желал теперь только одного - чтобы наши дороги больше никогда не пересеклись. Потому что теперь, когда я стал солдатом повстанческой армии, мы с ним оказались по разные стороны баррикад. Все они здесь - чужаки, и мы должны дать им это понять, должны очистить свою землю от тех, кто решил, что может что-то решать за нас. Мы все - свободны, и даже любовь не повод под кого-то прогибаться. Только равные среди равных могут быть счастливы, и никакое принуждение, в постели или в политике, не несет ничего, кроме крови и боли. Прощай, Сержио, я исповедался, открыл свою душу богу, и отныне она не твоя, она - его. А моя жизнь принадлежит Родине, и защищая ее я готов сложить голову, по своей воле, за свои убеждения, ради того, чего не понять вам, сытым безразличным англичанам. За свободу и независимость, чтобы потомки кельтов и дальше жили на этой прекрасной земле. Я прицелился, и нажал на курок, и облаченный в казенную форму солдат рухнул с лошади. Большой Боб похлопал меня по плечу, рядом раздалось еще несколько выстрелов, и возгласы ликования. Вылазка оказалась удачной, мы завладели их оружием и деньгами, которые нужны были, как воздух. Плечо больше не отдавало болью, я больше ничего не чувствовал. Ни-че-го. Человек без прошлого, человек без будущего. Волк-одиночка на тропе войны.