Свет девяти миров

Это странное ощущение я почувствовал в первый раз, когда еще был юным. Мне казалось, что кто-то всегда со мной, наблюдает за моими действиями, даже если это было не так, и я мог быть совсем один. Но если сначала это пугало и настораживало, я сторонился других, потому что считал себя больным рассудком, то позже, можно сказать, что я и дня без этой чрезмерной наполненности не прожил бы. Это стало моей неотъемлемой частью, от которой никуда не убежать. И я просто смирился. Именно поэтому отношения с моими сородичами у меня не складывались. А у нас, у йотунов, община – это всё, что есть в нашей весьма прохладной и неторопливой жизни. И если ты не принимаешь активного участия в общих делах, то ставится вопрос, нужен ли нам такой бесполезный член общества. Особенно остро этот вопрос встал после войны с асгардцами. Так говорили, и я верил. Меня тогда еще не было на свете. Так со мной и поступили, несмотря на то, что я был сыном короля этого холодного и отчего-то чужого для меня мира. Наверно, быть сыном короля – это почетно. Где-нибудь в другом месте. Для меня это стало проклятьем, так как я был рожден путем кровосмешения. И даже Лафей уже не вспомнит, кто был сосудом для его семени. Я был рожден, чтобы умереть, чтобы сгнить в какой-нибудь яме, хотя это было бы непросто, учитывая климат этих земель. Но я выбрался из этой бездны, что уготовил мне отец. Не своими руками… Было бы нелепо подумать, что младенец мог бы спастись из такого переплета. По велению судьбы или других высших сил, о которых мне ничего неизвестно, остальные йотуны решили, что они не могут растрачивать самый дефицитный ресурс, что у них есть. Это они сами. После войны с жителями весеннего города перенаселение нам не грозило. Но я слышал множество рассказов о тех временах, когда наш народ процветал, когда мы не тряслись за свои жизни, как за нечто ценное. Они не тряслись. Йотуны любили совершать безрассудные поступки. Но время безрассудств давно прошло. А для меня оно и не начиналось. Я уже родился тогда, когда каждая жизнь была на счету. И все же я не соглашусь, что если бы нас было много больше, чем сейчас, я бы не ценил свою жизнь, как ценю сейчас. Община ущемляла права личности и ставила общину превыше всего. Что-то во мне возопило против этого и вопит до сих пор. Некоторое время мне пришлось кочевать с места на место и самому добывать пищу, так как я еще не вышел из того возраста, когда еда переставала быть необходимостью. Да и я решил, что раз теперь ни от кого не завишу, могу продолжить питаться и после. В общине эту возможность отнимали. А я не хотел забывать вкус пищи. Мне она нравилась. Наверно, во мне говорила вторая половина, которая не была йотуном. Но шансов выжить в пустыне были ничтожно малы. Чтобы убить зверя, что дает мясо и мех, нужно, по меньшей мере, пятнадцать йотунов. Насколько мне известно – раньше такого не было. Раньше мясо добывали с излишком и ели все от мала до велика, питались вдоволь. Даже взрослые. А всё из-за войны… Так я понял, что война приносит только разрушения и страдания, стал ее ненавидеть, видя лишь последствия, но не ее саму. Да, пятнадцать йотунов… Что говорить обо мне? Будучи лишь на половину йотуном, я не имел той силы, той скорости и ловкости, что были у моих сородичей. Но… голос, звучавший в моей голове, помог. Это необычное ощущение чьего-то присутствия не было помешательством. Лучше бы оно было именно им. Тогда бы я был просто душевнобольным йотуном-полукровкой. Это все же лучше, чем то, что происходит сейчас. Да, он мне помог. И это был мой отец. Он так сказал, но разве я мог в это поверить? Мой отец сидел в тот момент на ледяном троне и правил, а этот голос… Я не поверил ему, но доверился, ведь жив я – жив и он. Это не плод моих фантазий, порожденных трудным детством и отсутствием семьи. Нет. Он был реален, как я. Мне этого хотелось. Голос Лафея говорил мне то, что я хотел услышать, и я верил, мне хотелось верить в то, что он ошибался, отвергнув меня, ошибался, не приняв меня, как своего наследника. Может, в глубине души я был и остаюсь тщеславным, подобно своему брату, кровь короля йотунов – лед, который не растопить ничем. Поэтому я так быстро поверил. Что-то внутри меня хотело ему доверять. И я не мог противиться этому. Какой-то трюк, какая-то магия, если таковая имеется. Когда он внутри тебя, ты не можешь сопротивляться этой силе. Лафей видит тебя насквозь, проникает вглубь сознания и знает тебя лучше, чем ты сам. Он управляет нашими страхами, желаниями, играет на слабостях, которых мы можем и не признавать, о которых даже не догадывались. Когда он внутри, от него не уйти, не спрятаться. Сейчас это звучит жутко. Так и есть. Тогда же я не мог этого видеть. Мне казалось, что это мои мысли, что это мои действия. На самом деле я был во власти этого голоса. Этот голос учил меня выживать. Всё, что я знаю до этого рокового момента, когда меня не станет окончательно – это заслуга Лафея, моего отца. Какие бы цели он ни преследовал, он был мне отцом. Вскоре я начал его видеть. Мы вместе охотились, вместе сидели у костра, вместе пытались поймать рыбу. Семья. Она у меня была, без сомнения. Я верил в эту иллюзию, но не верю сейчас. Если бы я не встретил Астрид, я бы назвал это самым лучшим периодом всей моей жизни. Я обрел отца, в котором так нуждался и через некоторое время готов был доверить ему свою жизнь. На это он и рассчитывал. Впоследствии стало ясно, что Лафея волнует только он сам. Слишком поздно я это понял, увидел его скользкую сущность. Потребовалось всего каких-то несколько жалких месяцев, чтобы развеять то, что навеял мне отец за восемьсот лет моей жизни. Я видел, как он пожирает разум смертной женщины в угоду себе. Он хотел сломать ее за считанные дни, когда как на меня потратил на порядок больше. Лафей просчитался. Я просчитался, был слеп или просто не хотел видеть очевидного. Мое повествование может казаться сумбурным, но что еще можно ожидать от того, кого почти нет. В этот самый момент моя душа становится не больше, чем пылью. Где-то там, на задворках моего сознания, Лафей подчиняет меня своей воле, стирает всё то, чем я был, кем я был. Теперь он не жалкая половинка, который был во мне, в моем брате, а затем в Астрид. Лафей стал целым, стал таким, каким был при жизни. С помощью силы, которую он украл у смертной женщины, Лафей смог соединить две половины во мне. Сам бы он не смог, иначе сделал бы давным-давно. Мое тело стало сосудом. Но в одном теле нет места для двух душ. Кто-то должен уйти. И этот кто-то я. Что-то во мне еще борется с ним, но уж мне ли не знать, что эта битва проиграна. Если бы я только сказал ей, сказал, что во мне тоже сидит это чудовище… Может быть, был бы шанс. Но я не мог. И сейчас остается лишь несколько мгновений, и мне бы хотелось их потратить на то, чтобы вспомнить, как я встретил ее. Астрид. *** Я не видел отца таким никогда. Его восторг был ни с чем несравним, словно случилось то, чего он так хотел, но не смел надеяться на это. И он поделился со мной радостной новостью: он сможет снова стать йотуном из плоти и крови. Как такое было возможно, я не представлял. Да, я знал, что еще такая же половина находится в моем брате, Локи, но так же мне было известно, что соединение половин невозможно. Лафей сам так сказал, сказал, что сила, которая эта способна совершить давно канула в небытие вместе с неким Эриком из Асгарда. Был ли я рад, услышав, что отец сможет вновь стать собой? Конечно. Тогда эти глупцы в ледяной крепости мне поверят, признают мою правоту, а отец сделает меня своим наследником. Мне хотелось поставить их на место, потому что когда физическое воплощение Лафея умерло, то я вернулся в крепость в надежде, что они примут меня, ведь я наследник, ведь во мне часть Лафея! Но они лишь посмеялись надо мной, сказали, что я могу сразиться за право сесть на трон, но не более того. Я хотел, но отец сказал, что еще не время, что эти слепцы еще будут преклонять перед нами колени. И я ушел. И когда я понял, что отец вернется, мы сможем вернуть себе законное место… Желание угодить отцу застилало мне глаза, гордость лишала здравого смысла, а тщеславие заглушало голос разума. Мой собственный голос хотел мне что-то сказать, но не мог. Голос Лафея звучал громче и четче. Я уже не знал, где начинается он, и кончаюсь я. Лафей сказал, что нам нужно попасть в Мидгард, в мир людей, в мир смертных, как он называл его. Мне было это удивительно, потому что мы все были смертны. Да, люди жили на порядок меньше, но и у нашей жизни есть определенный срок. Странно это все. Никогда я не был в Мидгарде и, если честно, не очень хотелось туда идти. Ничего кроме снега и льда я не знал и знать не хотел, несмотря на то, что подобный климат был не самым подходящим для меня. Все-таки я лишь на половину йотун. Меня ждали перемены. Это я чувствовал. Но хотел ли я их? Меня не спросили. В мир людей мы попали по тайным тропам, которых Лафей знал целое множество. Оказалось, что радужный мост – не единственный способ путешествий между мирами. Этот… чудной мир, где светило солнце и было много людей, и так мало мест, где можно спрятаться. Даже на пике процветания йотунов не было так много. Я был в этом уверен. Как же все они уживаются на одной территории? В истории Йотунхейма полным-полно войн и междоусобиц. Последствие войны с асгардцами. Йотуны были едины, пока они не проиграли решающее сражение. Оставшиеся в живых разделились на несколько групп и разошлись. Теперь в снежном, туманном мире есть несколько поселений, но самым крупным все же остается то, откуда я был изгнан, где раньше правил Лафей. Так вот… Слишком много людей. Но мне там понравилось. Мне казалось, что это все - сказки про миры без снега и льда, про миры, где бушуют океаны, и ты видишь дальше своего носа. И вот я попал в Мидгард, на Землю, как называли свой мир люди… Странное, но увлекательное место. Было бы у меня время, но… - Зачем мы здесь? – спросил я вслух, и образ отца возник совсем рядом. Мы прятались в каком-то месте, которое люди называли переулком. На мой взгляд, не самое лучшее место для того, чтобы спрятаться, так как каждый прохожий мог сюда посмотреть и заметить меня, хоть и скрытого плащом. Но нет. Люди проходили мимо и даже взгляда не кидали в мою сторону, словно здесь и не было этого переулка. - Мы сделаем то, чего так долго ждали – отомстим за мою смерть, - рокотало внутри меня, вселяя желание убивать. И не только объект мщения. Сразу всё вокруг стало мне неприятным, все вокруг внезапно стали врагами. - Локи здесь? Это было странно. Разве он не должен отбывать наказание в асгардской тюрьме? - В ссылке, – кратко пояснил отец, но этого было мало. - Его сослали на Землю? – я всматривался в проходящих мимо людей, пытаясь понять, куда они так спешат. – Один переменчив в выборе наказаний. Асгардский царь был весьма мудрым правителем, хотя, не зная, что привело к войне между нашими народами, не могу утверждать этого наверняка. Но у всех его действий была своя цель. На что он рассчитывает, посылая своего неугодного сына в земли людей? - Один приложил к этому руку, но сделал это не он, – мысли у меня путались, и я понял, что Лафей поглощен решением какой-то проблемы, которая известна только ему одному. Следующее слово он просто выплюнул, словно оно не было достойным, чтобы его уста или хотя бы его голос называли его. – Человек. Он презирал людей. Или затаил на них какую-то обиду. Это было как-то связано с Локи, но отец мне ничего не рассказывал и, видимо, не собирался. Какое-то время назад он часто пропадал надолго, что я даже начинал волноваться. В эти моменты мне становилось не по себе, но я продолжал ждать, потому что чувствовал себя абсолютно беспомощным. Столько лет прожить по чьей-то указке и потерять эту нить - совсем было невыносимым для меня. Слышать этот голос было также естественно, как то, что в Йотунхейме все покрыто льдом. Неотъемлемая часть моей жизни. И без этого внутреннего голоса я во всем сомневался, становился беспомощным, понимал, какую на самом деле власть имеет надо мной этот голос. - Человек? – поразился я, внимательно всматриваясь в суетных людей, пытаясь осознать. У меня не было предвзятого отношения к людской расе, но они были действительно ничтожно малы по сравнению со всеми остальными: живут мало, физической силы практически нет, магией не владеют, выдающихся способностей не наблюдается. Как мог человек тягаться с асгардцем? Как человек мог тягаться с Локи? Я до сих пор поражаюсь, как ей это удалось? Ядом было пропитано и следующее слово. - Женщина. Я усмехнулся. - Ты видно шутишь, отец, – сказал я, но знал, что отец никогда не шутит. Никогда. - Нисколько. И тебе нужно кое-что знать, - в голосе его появились странные незнакомые нотки. Он сомневался? Сомневался в своих словах или в необходимости говорить это мне. Впервые, мне кажется, он взвешивал каждое свое слово. – В ней тоже есть часть меня. Она еще не слышит меня, но осталось недолго. Как такое могло произойти? Я внутренне напрягся: для меня это еще один конкурент, еще один кандидат на место правой руки отца. Не хватало мне Локи. Кажется, меня это даже разозлило, и злился я на отца. - Она твоя дочь, – это было утверждение. Я не спрашивал. Если он есть в ней, значит, он ее породил. Других вариантов и быть не может. Но оказывается, может. - Нет, но у нее есть кое-что, что мне нужно. – Лафей не смог скрыть своего восторга. Я помню этот момент очень хорошо, потому что настрой отца передавался и мне. В основном его терзали негативные чувства: злость, гнев, ярость – но иногда, когда его радости и восторга не было предела, я тоже мог ощутить это, почувствовать себя на вершине мира и даже еще выше. – Теперь мы можем убить Локи. Должны убить. Мое желание убить брата было сильно, но все же желание угодить отцу было сильнее, поэтому я спросил: - Я думал, ты контролируешь его. Он так мне говорил. И я верил. Так сначала и было. Сейчас перед смертью я вижу то, как Локи испытывал сомнения, даже обладая этим внутренним голосом, были те, кто мог посеять зерна сомнения в нем. И порой этого оказывалось достаточно. Он мог выбрать в корне неверное решение, но зато не следовал указаниям Лафея. Так было с его смертью и едва не совершившимся геноцидом моей расы. Он не поступил так, как нашептывал ему голос, но выбрал такой путь, что хуже в стократ. Но тогда я думал, что Лафей просто играет с ним, забавляется. - Больше нет. Еще какое-то время он будет следовать установкам, которые я в него вложил, но затем станет сомневаться. - А что же женщина? Мои глаза цеплялись за людских женщин, но я не видел ничего кроме хрупкости и слабости. Эти тонкие руки и запястья, что можно сломать одним движением пальца, ноги, что казалось, сломаются при первом же падении на твердую поверхность, шея, которую сожмешь и заметишь, как задушил несчастное существо. Лафей же был задумчив, как никогда. - Она нужна мне живой. Вполне возможно она его и убьет, но ты должен проследить за ней, чтобы с ней ничего не случилось. Я лишь молча кивнул и стал следовать указанием отца: он знал, где живет эта женщина. Как я был глуп, как слеп. Я должен был задать столько вопросов, но задал лишь самые глупые и очевидные. Что ему нужно от человека? Зачем она ему живой? Что заставило его так быстро отречься от Локи, которого использовал, создавая помехи асгардцам? На первый взгляд – женщина, как женщина. В этом мире таких тысячи, если не миллионы. Мне даже трудно вообразить эту цифру. Но за кажущейся простотой скрывалось нечто настолько сложное, что даже после сотой попытки разгадать эту тайну, ты можешь ее не узнать. Я не знал, сколько ей по человеческим меркам, но во время своих наблюдений сделал вывод, что не очень много. Она была ближе к мигу рождения, чем к моменту смерти. Но даже мельком взглянешь в эти глаза цвета травы, что никогда не росла в Йотунхейме, можно дать ей и тысячу лет, хотя знаешь, что больше сотни ей и не прожить. Мне было все это очень любопытно, но я не стал спрашивать у Лафея, что с ней не так, а просто наблюдал: как она без страха смотрит асгардцу в лицо и практически плюет в него, как говорит с ним, когда он почти втаптывает ее в пол. Локи требовал вернуть ему силу, но она твердо говорила ему нет, словно у нее было нечто весомее, чем пустые слова и угрозы. Их пути пересекались и не раз, после определенного момента ситуация ухудшилась, усугубилась настолько, что я готов был вмешаться. В какой-то момент женщина открыла глаза, и я не увидел ничего кроме ненависти, прожигающей ее до основания. Она ненавидела Локи, как будто знала его еще до всей этой истории. Ненавидела больше, чем ненавидел я, хотя я сомневался, что это может быть возможно. Была бы ее воля, и он валялся бы мертвый у ее ног. Позже выяснилось, что виной всему ее сестра, которую Локи убил. Также нужно заметить, что я был достаточно близко, чтобы слышать, что Лафей говорит ей. Наверно, это из-за близости двух половин. Слишком скоро она услышала его голос, слишком скоро. Скорость проникновение Лафея в ее сознание была молниеносной. Удивительно, как она быстро доверилась ему. Это пугало. Да, и настораживало. Я начал кое о чем задумываться. И казалось, вот она безропотно соглашается с Лафеем, но затем все делает ровно наоборот. И так было всегда, постоянно. На протяжении времени, которого я знал Астрид, ей нельзя было отказать в непредсказуемости. Именно в непредсказуемости. Она не знала себя, не знала, что может сделать в следующий момент. И это ее не пугало, потому что сама она не назвала бы себя непредсказуемой. Ей кажется, что она взвешивает каждое решение, что обдумывает каждую деталь. Но, в конце концов, происходит так, что она отбрасывает всякие разумные домыслы и делает совершенно по-другому. Чего только стоит этот прыжок со здания или засада на тайной тропе. Обречь на смерть десятки, а затем взять и передумать. Чудная женщина! Мне это… нравилось. Она мне нравилась. Сначала я об этом и помыслить не мог. Не мог и не мыслил. Она средство для достижения цели. Для меня и для Лафея. Так было. Но я видел, как он поглощает ее изнутри, я наблюдал, как это происходит. Кажется, что это процесс совсем незаметен, но на деле… На деле вышло совсем иначе. На тренировках собранная и сосредоточенная, но когда Астрид думала, что никого рядом нет, она хватала себя за плечи, сжимала их, что есть силы, тихо стонала от боли, шептала что-то совсем тихо-тихо, а глаза бегали из стороны в сторону. Однажды я попал под этот бегающий взгляд, думал, что она меня заметила, но нет. Ее глаза то и дело возвращались ко мне, но, кажется, не видели меня совсем. А самое главное, что Астрид этого не помнила. Она сходила с ума, не имела понятия об этом, и я знал, кто тому виной. И мысль о том, что Лафей делал это и со мной, не давала мне покоя. Он мог пойти на это, и я прекрасно осознавал этот прискорбный факт. Сейчас многие мои поступки мне кажутся неправильными, потому что знаю, это были плоды не моих желаний, а желаний отца. Он все реже обращался ко мне, но я слышал то, что он говорил ей. Убить Локи. В начале пути я думал это разумно, это правильно, это необходимо. Но такой ценой? Раз Астрид нужна Лафею, зачем он так ее истязает? Зачем мучает? Ему нужно было только сказать, и я бы сделал это вместо нее. Но у отца было свое мнение на этот счет. Сейчас я понимаю, что это означало бы полное подчинение. Но что-то постоянно ее останавливало, и каждый раз это выводило из себя Лафея. Он был взбешен. Я был восхищен, она ему не повинуется. Но повод неповиновения мне отнюдь не нравился. Стоило этому заносчивому асгардцу появиться, как только все шло наперекосяк. Непредсказуемость Астрид росла в прямой зависимости от того, насколько далеко находится Локи. Казалось, это он толкает ее на безрассудства. Или я просто глупый мальчишка, который видит то, чего нет? Мне так показалось, когда ее ладонь коснулась моей щеки. Мне не было больно. Не снаружи. Это все он. Локи. Он втянул меня в свою забаву, а я за это поплатился. Мне было невыносимо видеть, как его пальца ложатся на ее талию, как он смотрит на нее, как будто она принадлежит ему. Не мне. За это я и получил пощечину, за одну только мысль, что она может быть моей. Как я только мог об этом мыслить, когда Лафей сидел внутри нас? Может, это он нарочно застилал мне глаза, нарочно управлял моими грезами, чтобы я ослабил бдительность? В мыслях постоянно мелькало, что это Локи представляет угрозу. Но так ли он опасен по сравнению с Лафеем? Этого я сразу осознать не смог, а потом, когда увидел, как ее глаза сами собой закатываются, пальцы сжимают траву, а хриплый голос говорит: - Я… Я… боюсь не… те… тебя. Она сказала это Локи, но я услышал. Но если мой названный брат не знал, о ком идет речь, то я понял всё. Лафей. Он что-то делал с ней. И я это чувствовал. Что-то нехорошее. Это из-за этого каждый порез отзывается в ней острой невыносимой болью, словно она уже вся покрыта ими. Я должен был ей сказать, что я тоже в ловушке. Хотел сказать. Но не смог. Лафей мне не позволил. Слишком долго я был в его власти. После все было как в тумане. Я был в той темноте, что была она. Видел ее. И был в таком же положении пленника. Он в буквальном смысле пытался вырвать из нас полное подчинения. И плоти, и духа. Я держался, сколько мог, выныривал в реальность, чтобы не упускать нить событий, но с каждым разом упущенного времени становилось больше. Я мог моргнуть и потерять контроль, еще моргнуть и снова подчинить тело себе. Раз – и я вижу Астрид в кровавых обмотках. Два – коготь Лафея вонзается мне в плечо. Три – передо мной стоит Локи, который готов пройти по моему хладному-хладному трупу. Четыре – Лафей перекатывает в руках мой левый глаз. Пять – передо мной стоит Тор. Шесть – в руках у Лафея уже два моих глаза. Как я это понял? Даже не боль, скорее пустота в обеих глазницах давала о себе знать. Семь – ничего не видно, но я знаю, что Локи стоит рядом, почти плечом к плечу. В этот момент я един с ним, как никогда не был. Мы братья. И в тот момент я ощутил это сполна. Я знал, что Астрид умерла. Я не видел ее мертвой, но знал. Локи тоже умер. Нет, не физически. Теперь я понимаю, что так хотел он от Астрид. Силу, с которой она давала отпор Лафею. Ту силу, которой мы с ним не обладали. Он рассчитывал, что, помогая друг другу, они выберутся из бездны, но эта бездна поглотила нас всех. Уже не помню тех времен, когда делал что-то сам, без указки Лафея, но я понял Локи, потому что без Лафея мы глупые мальчишки, которые способны лишь на жестокие и ужасные поступки. Он многому нас научил, но стоило ли это того? Вся эта кровь, что на наших с ним руках? Может, втроем мы бы смогли. Может быть. Но этого мы никогда не узнаем. И я умираю прямо сейчас. Ведь это тот самый момент, когда Лафей почти подчинил меня себе. Здесь и кончится моя история. История глупого йотуна-полукровки, что грезил о благосклонности отца. Здесь закончится история Локи. Бога лжи, что обманывал только себя и остался один блуждать в темноте. Здесь закончится история Астрид. История королевы, что боролась до самого конца. Моей королевы…

***

Во многом Бёльторн был прав, но в последнем он ошибся: ничьи истории еще не кончились и даже его последний вздох произойдет не сегодня и не завтра. Когда-нибудь, но не сейчас. Ведь еще остались те, кто будет бороться с этой болезнью, что поразила лишь троих.