Мои дождливые дни

Бам. Мои ноги и паркет вокруг усыпаны белой крошкой разбитой тарелки. Не успел я вернуться домой, как уже порчу имущество. Прикольно. - Господи, Гарри! Ну как ты... - Мама болезненно скривилась и посмотрела на меня с сожалением. - Бери совок и подметай. Я встал на колени и начал собирать белые острые квадратики с кафеля. Видимо, кремовая структура мыла на нашей кухне не отмывает жир с ладоней, а только добавляет его больше. Иначе почему бы блюдо упало? Понятия не имею. - Что за пугающие звуки снизу? Началась война? - По лестнице застучали отрывистые шажки. Видимо, Джемма. - О! Танк снова разгромил свои же батареи. Не прослыть бы тебе предателем, милый, иначе пойдёшь к стенке! Даже оборачиваться не пришлось. Представить не сложно: белые пушистые тапочки, загорелые ноги, домашний комбинезон и светло-русые локоны. Хороший момент, чтобы выйти из своего бункера, сестрёнка. - Уже пришёл. Палач всё медлит. - Мой голос снова какой-то непонятный. Прочистив горло, я встал с коленей и обернулся к ней лицом. - Не знает, как правильно взять пистолет. Она мило, но навязчиво засмеялась. - Жаль, мне не суждено стать твоим палачом. - Осторожно обходя осколки, она приблизилась ко мне. - Я вообще не умею пользоваться оружием. - Можешь воспользоваться топором, как в Средневековье. - Тогда мне будет не за что тебя убивать, мальчик мой. В то время танков не существовало. - Ты найдёшь повод. - О, уверена. - Я тоже. Ещё несколько секунд она смотрела мне в глаза, улыбаясь, и потом прижала к себе, тяжело вздохнув. Это была моя сестра Джемма. Мы можем хорошо общаться, только если не видим друг друга большое количество времени. И здесь эта схема тоже сработала. - Я соскучилась по вам, юный джентльмен. – Я почувствовал её горячую ладонь в области моего левого ребра. Джемма любит искать мои шрамы после операций. – Как ты, как отдых? Тебе помог этот лагерь? - Наверное. Я научился жить без кашля. - Оу, милый... И это всё, что ты можешь сказать о своих летних каникулах? - Ну... Ходить по зелёной траве босиком и дышать с ингалятором каждый час определённо веселее, чем валяться на больничной койке с розовой пеной в носу и во рту. После этой фразы глаза моей сестры стали чуть больше, чем обычно, хотя они всегда очень крупные. Я ожидал её не совсем адекватной реакции, поэтому тихо ухмыльнулся и продолжил собирать осколки. Джемма осталась стоять где-то за моей спиной, потому что я не слышал звуков ходьбы. И я прекрасно понимал, почему она не двигается и наверняка смотрит сквозь мою спину тем самым сочувствующим взглядом, которым меня одаривает каждый, узнав о болезни. Хорошо, может быть, она так не делает. Ведь мои приступы астмы начались ещё в те времена, когда отец исчез из нашей жизни. А это было очень давно, и она, наверное, уже успела привыкнуть к раздражающему кашлю за стеной её комнаты. Должно быть, все мучения я получил как некую месть от судьбы за счастливое детство. Я родился с проблемами с сердцем, и, видимо, мне было предначертано небесами жить в постоянном страхе за свою жизнь. Но изначально ничего подобного не было. Первые шесть лет своей жизни я ни разу не болел, имел преданных друзей и старался больше улыбаться - по просьбе мамы. Ну а потом... началось. Развод родителей, первые симптомы болезни, потери сознания. Удушающий кашель. В мгновение ока я стал одной ходячей проблемой - пугал людей хрипами, не мог активно двигаться больше пяти минут, жутко кашлял и не давал маме и сестре спокойно спать по ночам. Исчезло всё, что меня радовало - заслонило огромной тучей под названием "астма". Целью моей жизни стало совершенствование умения вовремя доставать ингалятор, когда я задыхаюсь; самый счастливый день - день без чувства головокружительной слабости. Но чаще всего, к величайшему счастью, состояние рано или поздно всё же приходило в норму, и вести нормальную жизнь мне не составляло большого труда. Однако волна отступает назад лишь для того, чтобы разбиться о скалу с ещё большей яростью; своей девятнадцатой весной я угодил в больницу с приступом. Независимо от того, печально это или нет, я уже собрал все осколки разбитой тарелки и высыпал их в мусорное ведро. Так как мне всё ещё хотелось есть, я достал ещё одно блюдо(теперь не мокрое, впопыхах вымытое Джеммой за десять минут до нашего прихода, а сухое и очень красивое из подаренного бабулей сервиза). Аппетитный запах манил каждого заглянуть внутрь духовки. Я, тем временем, уже присмотрел там самую красивую картофелину с золотистой корочкой. - Ну как там? Думаешь, уже готово? - Спросил заинтригованный голос сзади. Мамин. - Думаю, да. - Отлично! А что за тарелка у тебя в руках?.. О, прелесть! Я и забыла об этом наборе... - Тут раздался дверной звонок, такой громкий с непривычки, что я вздрогнул всем телом. - Ух ты, а вот и Джоанна. Милый, пожалуйста, накрой стол. И положи салфеток... Они вот здесь, да. Нет, не белые, Гарри, это не те! Мама со скоростью молнии приблизилась к полке и сама достала целый блок разноцветных салфеток. Мы вместе пытались открыть полиэтиленовую упаковку, и единственное, о чём я волновался в тот момент, было блюдо, всё ещё находящееся в моей правой руке, которое с такой же лёгкостью могло разбиться о паркет, как и предыдущее. Дверной звонок раздался опять, и теперь мы вздрогнули вместе. - Кто это? - Это Джоуи. Будь с ней мил, она не видела тебя десять лет. Я посмотрел на маму с недоумением. Кто такая Джоуи? Что она забыла в нашем доме? - Гарри, пожалуйста. - Ладно, хорошо. И тебе уже стоит открыть дверь. Итак, мама быстрым шагом направляется к двери, и у меня есть пять секунд, чтобы собраться с мыслями. 1. К нам придёт незнакомка. Меня напрягает это. 2. Это старая подруга моей мамы? Она слишком часто вспоминала её имя, следовательно, вряд ли это наша почтальонша или уборщица. Кстати, у нас нет уборщицы. 3. "Она не видела тебя десять лет"... Точно подруга. И хорошая. С ней придётся обниматься и терпеть комментарии вроде: "Боже, во что превратился тот маленький ангелочек!". Утрирую, конечно. Итак, анализ закончен. Боятся нечего - мне нужно лишь помалкивать и постоянно улыбаться. С характерным мне нетерпением я напряжённо наблюдал за каждым движением мамы в прихожей. Посмотрев в глазок и широко улыбнувшись, она два раза провернула ключ и открыла дверь. Всё будет хорошо. - Энниии! - Женщина с порога так быстро обвила руки вокруг шеи своей подруги, что я не успел рассмотреть её лицо. - Хеей! Боже мой, ну ты и красотка! Пошли самые разнообразные вопросы, которые подружки обычно задают в самые первые минуты после долгой разлуки, не в силах оторваться друг от друга. Лицо Джоуи, загорелое, буквально светилось от счастья. Она слушала мамины перескоки с темы на тему и кивала головой, сверкая глазами. Присматриваясь в лицо женщины, я не мог отделаться от непонятного чувства страха - оно было до боли знакомым. Но я не мог вспомнить, где и когда я видел его. Вскоре заметили и меня, скромно стоящего в уголке с полураскрытым блоком салфеток. Движения подруги полностью характеризовали её состояние: плавные, грациозные, но мгновенные, с намёком на возбуждённую радость. Это мне понравилось в ней больше всего. Когда в дверь опять позвонили, Джоуи сжала меня в объятиях ещё раз, и мне даже стало немного приятно. - Гарри, почему на столе только салфетки? - Я боюсь разбить посуду. Мама так сильно улыбалась, что я невольно отыскал что-то смешное в её вопросе и тоже изобразил улыбку. Подходя к двери, я задумался, как быстро улучшилось настроение, когда в дом пришёл новый человек. Теперь атмосфера в доме напоминала по-праздничному волшебную. Хотя, чем не праздник - встреча старого друга? Хоть и не моего. С этими мыслями я открыл дверь, но, увидев человека, стоящего у порога, мне стало дурно. То есть настолько дурно, что я не мог сделать абсолютно ничего, кроме как стоять с полуоткрытым ртом, как глупец, и глазеть на гостя. Что делать, когда вас застали врасплох, да ещё тот человек, о котором вы думали треть своей жизни, да ещё, когда вы жуткий скромник и недотрога? Вот и я не знал. Я смотрел в глаза этого человека и не знал, что, чёрт возьми, делать. Упасть ему в ноги и зарыдать? Заплакать от радости и повеситься к нему на шею? Я не мог этого сделать и не хотел. Ну, а какой дурак захотел бы? За все эти шесть или семь секунд(наверное, самых ярких за долгий промежуток времени), когда мы с этим человеком находились на расстоянии вытянутой руки, я забыл, кто я и как меня зовут, где я живу, забыл начисто, как говорить и дышать. Потому что это был Луи. Чёртов Луи Томлинсон. "Господи, боже мой, какого чёрта он здесь делает?", - секунды четыре я повторял одну и ту же фразу у себя в голове и просто умирал от стыда перед моим лучшим другом детства. За эти десять (двенадцать? Четырнадцать?) лет он изменился до неузнаваемости, но я знал, я-то точно знал, что это он. Кто же ещё это может быть? Но я не мог поступить логичным образом, то есть улыбнуться, обнять его и сказать что-то вроде "Сколько лет, сколько зим!". Точнее, мог, но вряд ли бы Луи это оценил. И в подтверждение моим суждениям я уже наблюдал его недоверчивый, хмурый взгляд. И я могу рассказать историю нашего знакомства, которая мгновенно всплыла в моём сознании при виде совсем не изменившихся голубых глаз. Это было очень давно. В тот день, казалось, весь мир погрузился в траур. С самого утра с неба падали тяжёлые капли ледяной воды. Сначала это было похоже на короткий летний дождик, потом на грозу. Потом в моём юном соображении это уже не было похоже ни на что. Ветер с бешеной силой швырял нам в окно всё, что попадётся ему под руку. Я сидел на подоконнике и думал, за что заслужил такое несчастье. Одиннадцатилетняя сестра сидела чуть ниже на диване и два часа читала одну и ту же страницу книги. Иногда мне казалось, что она плачет, однако когда я заглядывал ей в лицо, то видел устремлённые на меня яркие глаза и вымученную, но успокаивающую улыбку. С первого этажа дома отчётливо слышались крики мамы и отца. Я закрывал уши и старался сосредоточиться на чём-то другом, но это было невозможно. Гадкие слова и обидные фразы вселяли чувство отвращения ко всему окружающему. В меня насильно впихивали омерзительно пошлую правду взрослой жизни, открывая разочаровывающую реальность. Словно читая письмо с предсказанием моего несчастливого будущего, с каждым новым ругательством снизу я чувствовал себя всё хуже. Через некоторое время я с последней надеждой посмотрел Джемме в лицо - и увидел слёзы. Всё происходящее становилось невыносимым. Неподдельная ненависть овладела всей моей хрупкой шестилетней натурой; она проникала под кожу, заполняла лёгкие, разбавляла кровь и заставляла меня двигаться. Оставив сестру одну, на заплетающихся ногах я осторожно спустился по лестнице и прислонился к стене у двери спальной комнаты родителей. Крики стали намного громче и как бы более реальнее, чем это ощущалось на втором этаже. Откуда-то взявшаяся смелость начала постепенно угасать с приближением к полуоткрытой двери. Я очень боялся, что меня заметят и отругают. Реальность шла по наклонной: крики становились громче, волнение во мне разгоралось всё сильнее, ноги немели. В груди разрасталось чувство, будто совсем скоро эта линия оборвётся, и всё полетит в кромешную темноту пропасти. Голова повторяла: "Уходи. Беги. Немедленно", сердце отчаянно стучало: "Действуй. Действуй. Действуй". И, когда отец неимоверно громко закричал что-то непонятное из-за осиплости голоса, я собрал свою волю в кулак и подошёл прямо к проходу. Крепко сжав дверную раму пальцами, одним глазом я рассмотрел родителей через щель в полуоткрытой двери. Папа стоял ко мне спиной, которая вдруг показалась мне устрашающе широкой и мускулистой. Мама сидела напротив него на бортике кровати, и мне практически не было видно её лица. Её верхняя часть тела вместе с руками была отклонена назад, как будто она хочет уйти дальше от отца, но кровать не позволяет. Послышался мамин измученный шёпот, очень тихий, но я услышал. - Я лучше уйду жить вместе с детьми на вокзал, чем проживу хоть ещё один день с тобой. Вдруг стало очень страшно. После двухсекундной паузы отец, как следует размахнувшись, со всей силы хлестнул мать по лицу. Она не вскрикнула - лишь отвернулась к окну, и я увидел её заплаканные и опухшие глаза. Вот и всё. Конец. Американские горки сошли с рельс и упали в пропасть. Пребывая в некой апатии, я отошёл от двери и закрыл лицо руками. Перед глазами всё ещё стояла огромная фигура отца с размахивающейся рукой. В ушах бешено стучало сердце. Мне было очень плохо. Уже не могу отчётливо вспомнить, как выбежал из дома, наверное, захлёбываясь в слезах. Я всего лишь был маленьким мальчиком, поющим в воскресном хоре и боготворившим панкейки с клубничным джемом. Мне только что исполнилось шесть - я ещё не был готов к такому испытанию. В дикой тоске я бежал от дома всё дальше, и дальше, и дальше, пока совсем не потерял его из виду. Пейзаж вокруг сменялся ежеминутно - тогда я ещё мог быстро бегать. После того как воздуха в моих лёгких совсем не осталось, пришлось остановится и отдышаться. Бесконечный ливень и не думал прекращаться, безжалостно обливая ледяной водой мою и так насквозь мокрую одежду. Подняв голову, я обнаружил, что всё вокруг в радиусе трёх метров скрыто под густой пеленой тумана. Мне было видно лишь кусок дороги, а слева и справа от неё - поля и луга. Но испугаться я толком и не успел, потому что мне засигналил автомобиль, притормозивший около меня. Через опускающееся стекло водителя на меня встревоженно смотрела та самая Джоанна, лицо которой при последней встрече показалось мне знакомым(как же глупо было не вспомнить! Однако она очень изменилась). Но тогда я, конечно, вовсе не знал, что это за дама, поэтому на её вопрос, как я здесь оказался, не смог толком ответить и почему-то залился слезами. "Боже, милый, ты весь мокрый...", - она вышла из машины и протянула мне руку. "Мальчик мой, клянусь, я не обижу тебя. Садись ко мне, в тёплый и сухой салон машины, да? Пожалуйста, маленький, ты не можешь просто так гулять в такую погоду". И я сел. Мы ехали на большой скорости в другую сторону от дома. Таинственная женщина часто посматривала на меня через зеркало заднего вида. Я чувствовал себя сконфуженно, ведь всё сидение промокло из-за моей одежды. Мне всё время казалось, что она непременно догадается об этом и накричит на меня. Но когда машина остановилась, женщина, резко схватив зонтик с соседнего сидения, дружелюбно посмотрела на меня и улыбнулась. "Приехали". И тогда, съежившись от яростного стука дождя, мне вдруг стало уютно от этих добрых голубых глаз. В них действительно не было ничего, чего стоило бы бояться. Поэтому после выхода из машины я уже не дрожал от страха. Мы зашли в дом через большую и красивую белую дверь. Сразу за порогом красовался разноцветный вязаный коврик с вышитыми буквами на нём. Это была очень милая вещь, которую я помню по сей день, ибо именно такие маленькие детали запоминаются лучше всего. Сняв ботинки, я неуверенно прошёл дальше по узенькой прихожей и очутился в зале. Я совершенно точно понимал, что это зал, потому что там был камин, выше которого стояли сувениры. До этого я никогда не видел спальню или кухню с камином со статуэтками на ней. Около него разместился очень маленький диван, двухместный, кремового оттенка. Он был крохотным и словно прятался под кучей декоративных подушек. Рядом с ним было кресло-качалка - я называл такие стулья качелями, потому что по своему принципу они очень похожи. Ну, для маленького меня. А ещё с другой стороны стоял очень интересный предмет. Сначала я не понял, что это - что-то вроде лакированного стола цвета белого шоколада на тоненьких ножках. Но поверхность его не была ровной, а это обязательное условие стола, зачем же он нужен иначе? Однако я устал соображать. Где-то сзади тикали часы, в окно сурово стучал дождь. Слева скрипели дрова, охваченные огнём. Пахло умиротворяющим теплом и чем-то сладким, как сон. Я посмотрел вниз. Мои ступни в мокрых носках обволакивал сухой и пушистый ковёр. Он притягивал прилечь, а моё тело, тяжёлое от прилипшей одежды, было обеими руками за. Да, он действительно очень мягкий. Левая щека окунулась в лес из длинных белых ворсинок. Много-много ниток, переплетённых между собой, образовывали длинные, толстые и мягкие палочки. Мне было видно, откуда они начинались. Ворсинки щекотали мои ладони и область между пальцев, впитывали весь холод и своим множеством навивали сон. Картинки за закрытыми глазами плавали в круговороте посторонних мыслей: абажур, огонь, непонятный стол, женщина с добрыми глазами, дождь... отворённая дверь. Родители просто не подумали закрыть дверь. Если бы щель была на два сантиметра меньше - я бы ничего не увидел. Но самое ужасное, что ничего бы и не изменилось - я увидел и всё равно ничего не сделал. А ведь мог бы. Мог. Мог бы. Слёзы разочарования в близком - горькие слёзы. Но слёзы разочарования в себе - самое мучительное, что можно представить. Потом я ещё не раз буду разубеждаться в своих силах, но тот раз был первым. Да, я плакал, лёжа на полу в чужом доме, в километрах от своей семьи и ещё дальше от своего рассудка. Чем я думал, когда сел в машину к незнакомой женщине? Зачем я там, где не должен? Не случись этих двух сантиметров между дверью и стеной, я бы был дома в спокойствии и сохранности, но они случились, и чья же здесь вина? Тихо всхлипывая на полу, я вдруг услышал треск. Это было слишком громко для дров в камине и слишком тихо для той женщины. Я мгновенно поднял голову и осмотрелся. Из-за слёз всё расплывалось, но звук раздался ещё раз. Теперь стало точно ясно, что он раздавался в этой комнате и где-то неподалёку. Протерев глаза, я оглянулся по сторонам и так и вздрогнул: под столом я заметил чьи-то босые ноги. Конечно, я испугался. Осознав присутствие постороннего в комнате, я мгновенно поднялся и настороженно всмотрелся в это подобие стола, за которым находилось живое существо. Когда я резко встал, оно взволнованно вздохнуло. Тоже боится. Я не знал, поступаю ли правильно. Может, стоило отыскать ту женщину, может, нужно было остаться на полу, но я выбрал свой путь и теперь приближался к другой стороне предмета. Там обнаружились клавиши и нотная книга на подставке - да, это был рояль, но тогда мне было уже всё равно. Обходя табуретку и дотрагиваясь пальцами до инструмента, я на цыпочках подошёл к краю и осторожно повернул за угол. И я увидел мальчика, стоящего буквально в метре от меня. Его лицо выражало абсолютное удивление. Это было дитя с копной тёмно-русых волос на голове, чуть старше моего тогдашнего возраста, в коротенькой белой блузке и в не менее коротких синих шортиках. Оглядывая меня с ног до головы, он хмурился и неуверенно переминался с ноги на ногу. Я оцепенел и смотрел ему прямо в глаза, как непутёвый турист смотрит на хищника, рычащего в его сторону. Встретившись со мной взглядом, он вдруг остановился и пригляделся, вытянув голову вперёд. "Ты плакал", - сказал мальчик. Он неожиданно стал серьёзен и озабочен. Мне было нечего ответить, и я опустил голову вниз. В этот момент послышались решительные шаги вперёд. Мальчик подошёл и приподнял моё лицо, едва дотрагиваясь до подбородка. "Не плачь. Почему ты грустишь?", - в надежде услышать ответ, он выжидающе смотрел в мои мокрые глаза, но я слишком стеснялся и отводил взгляд. Разочарованно вздохнув, он обошёл меня и сел за табуретку. В общем, совершенно серьёзно и не отвлекаясь, мальчик заиграл на фортепиано. Сказать, что я удивился, это ничего не сказать. Практически в замешательстве я наблюдал над его сосредоточенным выражением лица, которое так умилительно и смешно контрастировало с взлохмаченными волосами и вздёрнутой детской блузкой. Мелодия была потрясающей. Пальцы левой руки мальчика играли однотипную мелодию, перемещаясь вперёд-назад по небольшому количеству клавиш. Пальцы правой руки отрывисто нажимали на беспорядочные белые отрезки, но, несмотря на резкие движения, звуки получались плавными и нежными. С каждым новым пронзающим аккордом юный пианист всё более и более раскачивался на месте, двигая головой из стороны в сторону. Я находил (и нахожу сейчас) это зрелище самым невероятным произведением искусства и не мог оторвать завороженного взгляда; маленький мальчик в коротеньких шортиках слился с инструментом воедино. В конце он запрокинул голову и чувственно окончил композицию. Затем мальчик положил руки на колени, но не спешил уходить от рояля: наклонившись к клавишам, он смотрел в противоположную мне сторону, к коридору. Оттуда доносились слабые звуки движения. Через минуты две юноша обернулся и пронзительно посмотрел мне в глаза, будто это он убежал из дома и находится в чужом доме. Какая-то невыразимая боль была во всём его существе, которую я не мог в нём понять. "Это была "Гимнопедия" Сати, но ты вряд ли знаешь, кто это, ведь ты слишком мал", - сказав это, мальчик нахмурился и снова отвернулся. После этого в комнату вошла та женщина с подносом, и я сразу понял, что этот мальчик - её сын. Она взглянула на него, потом на меня и спросила, познакомились ли мы. Не получив ответа, она серьёзно посмотрела на своего сына. Мне было жутко видеть строгость в её глазах, ведь совсем недавно я решился довериться их доброте. Стало страшно за себя, но больше - за рядом сидящего. Во мне опять разрасталась взявшаяся из неоткуда смелость, всегда появляющаяся словно порыв ветра перед удушающей сухостью. Под её действием я решительно выпалил, что меня зовут Гарри и мгновенно опустил голову, боясь последствий. Секунд пять ничего не происходило, но потом женщина, сделав какие-то знаки своему сыну, оставила поднос с едой и вышла из комнаты. "А меня зовут Луи, и моё второе имя - Уильям". Я с любопытством посмотрел на юношу, ожидая продолжения, но он, с сожалением в глазах, отрицательно покачал головой и снова сел за инструмент. Сейчас я понимаю, что это было. Время моего несчастья совпало со временем игры на фортепиано у Луи (они всегда были в одно и то же время. Потом я часто приходил к нему не вовремя, и приходилось ждать часа по два, когда он уже закончит). И несмотря на происшествие в моей жизни, его жизнь продолжалась своим чередом и не должна была сворачивать со своего пути. Поэтому вместо того, чтобы развлекаться со мной, мальчик продолжил урок, но играл уже менее красивые мелодии и без особого наслаждения. Дисциплина есть дисциплина. Правило есть правило. Этот момент был очень показательным, ведь в дальнейшем наши встречи с Луи не прекратились. Естественно, уже к вечеру мама забила тревогу и бросилась искать меня. Я был даже удивлён: она позвонила в дверь уже через три-четыре часа после произошедшего, хотя дом Луи находился достаточно далеко от нашего. После того, как дверь открыли, мама нашла меня и разговорилась с Джоанной. Так они познакомились. Да, в общем, потом мы приезжали туда практически каждый день. Тогда двух женщин сблизило одно горе - расторжение брака. Как и они, мы с Луи здорово подружились, несмотря на то, что ему всегда нужно было чем-то заниматься - уроками, музыкой, уборкой и прочим. А мне оставалось только наблюдать за ним или помогать. Время текло ручьём, мы взрослели. Дел у Луи становилось всё меньше, улыбка - всё шире. Последняя наша встреча состоялась через три с половиной года после знакомства, в середине лета. Моему уже лучшему другу исполнилось одиннадцать, и через несколько месяцев он должен был пойти в среднюю школу. Перед тем, как девятилетний я отправился на футбольную площадку к Луи, мы немного повздорили с моей мамой из-за того, что я не хотел брать с собой зонт. Если бы я знал, что из-за него будет столько проблем... Дело в том, что мы уже год как планировали переехать. Новое жилище было достаточно далеко, но в городе, а не в провинции, - так было гораздо ближе к маминой работе, не говоря уже о других возможностях городского комфорта. Весь наш старый дом был в коробках; все вещи я хранил в чемодане уже второй месяц, и не знал, когда отъезд. А отъезд должен был быть как раз через день - завтра. Мама сказала мне об этом, но мимолётно, что-то вроде: "Доброе утро, твой завтрак на столе, завтра переезжаем, не забудь помыть за собой посуду". Естественно, я забыл. И перед моим уходом к Луи она бы обязательно мне напомнила: "Собирай вещи, копуша, завтра ты навсегда уедешь из нашей родной провинции"... но всё получилось по-другому. Мне надо было идти минут двадцать до футбольного поля по жаре, и мама обязала меня взять зонтик, аргументируя это пасмурной погодой. Но на голубом небосводе было всего одно маленькое облачко! Что же это за ерунда? Я уговаривал её посмотреть в окно, но она почему-то отказывалась, тупо всовывая мне этот проклятый зонтик. В итоге я отбросил его в сторону и молча хлопнул дверью, вдобавок позабыв взять телефон. А тем временем солнечный Луи, ничего не подозревая, играл в мяч сам с собой на баскетбольной площадке. Обернувшись и увидев меня, он широко улыбнулся и подозвал ближе. Чем старше он становился, тем счастливее выглядел. Сравнить его радостные голубые звёздочки в глазах с тем тоскливым взглядом тогда за роялем было невозможно. Поэтому я, будучи всегда очень скромным и стеснительным, каждый раз встречал его фразой "Ты весь светишься сегодня". Обычно Луи отвечал улыбкой и болтал на отвлечённую тему, но в тот раз он мечтательно поднял глаза и тихо произнёс: "Есть из-за чего". Мой вопросительный и его довольный взгляд встретились, и он стал рассказывать. Оказывается, у Джоанны появился жених, который зовёт её к себе во Францию. Луи был невыразимо рад за неё и не мог дождаться переезда. "...всё это только в планах, но последние деньки здесь я хочу провести с тобой, ведь мы едем туда навсегда...", - восторженный мальчик тараторил одно и то же, заражая своей возбуждённостью. И я, малолетний кусок бревна, даже не вспомнил про свой отъезд и всё поддакивал ему - да-да, все последние дни будем смотреть фильмы и драться подушками, а ещё ходить на водоём и играть в салки. Весь закат мы провалялись на траве. Луи заметил, что я немного приуныл его слушать, и полез ко мне с щекоткой. Это для меня было самым весёлым развлечением, хотя иногда приходилось останавливаться, чтобы отдышаться (прямо как когда целуешься, странная аналогия, правда? Но в тот момент я об этом не думал) - у меня уже были нездоровые лёгкие. Когда стало смеркаться, я привстал и собрался уходить. Никто из нас не ощущал себя встревоженно - завтрашний день для нас представлялся таким же, как и сегодняшний. Луи помахал мне рукой и сказал, что завтра он ждёт меня у себя с бутылкой лимонада. Я улыбнулся, повернулся и больше ни разу за следующие десять лет не видел его в живую. А как было просто идти, не оборачиваясь! Ранним утром следующего дня моя мама со словами "Как? Я же говорила, что мы уезжаем" погнала меня собирать все вещи, то есть то немногое, что не было сложено задолго до этого. И я даже не попрощался... так ещё и последующие лет десять у меня не поднималась рука отправить ему письмо или позвонить - я боялся его реакции. Вот такой огромный рассказ пролетел в моей голове за считанные секунды, пока я глазел на повзрослевшего Луи с порога. Он стал совсем другим. В аналогии со мной у него, наверное, тоже очень многое изменилось. И всё это отдаляло нас друг от друга на миллиарды километров, хоть мы и находились на расстоянии вытянутой руки. Взгляд его был, как и в первую нашу встречу, усталый и грустный, но так же добавились оттенки ненависти, отвращения и отчуждённости. Весь этот образ отрешённого критика завершала щетина, помятая толстовка и узкие чёрные штаны, которые подчёркивали его эстетичность, как бы говоря: "Хоть мы и в комплекте с этим грязным куском говна, висящем на его теле, как мешок, мы всё же обтягиваем эти аристократические ноги и даём надежду на то, что наш хозяин пока ещё не бомж". - Я немного запоздал, но это не моя вина, так что не думаю, что мне будут не рады. - Луи сказал это не мне, а крикнул куда-то вдаль, очевидно, понимая, что интересующие его дамы сидят неподалёку. Мою же персону он полностью проигнорировал, вскоре прошмыгнув через порог и оставив меня с ручкой полуоткрытой двери в руке. Когда Луи размашистыми шагами приблизился к столу, обе матери были в шоке. В большем, всё же, его. Моя встала со стула и с удивлённо-радостным лицом пыталась найти слова для приветствия. - Луи... как я рада, что ты зашёл... - И вам добрый вечер, дамы! - сказал он, прищуриваясь и посмеиваясь. - Меня, я вижу, никто не ждал. Да, он верно заметил. Оказывается, не я один не ожидал его прихода. - Луи, я не могу тебя понять... - задумчиво произнесла Джоанна, опасливо оглядывая сына. - Ты же сам сказал, что не хочешь приезжать и останешься в Нормандии. А сейчас ты... приехал сам? Зачем этот цирк, скажи мне? Луи посмотрел на мать с вызовом. - Ты никогда меня не понимала и не пытаешься сейчас, так что же в этом удивительного? - Ведёшь себя, как маленький ребёнок, честное слово. - Ну да... На слова о собственном недостатке проще всего ответить оскорблением. - Луи топал ногой в такт часам и безразлично наблюдал, как Джоанна вздыхает и опускает голову. - Такая скукотища, и всё из-за того, что маленький ребёнок, которому двадцать один, решил прилететь сам к такой прекрасной женщине, как Энн. С этими словами Луи подошёл к моей всё ещё стоящей матери и крепко обнял её. Облокотившись ей на плечо, он смерил меня ледяным взглядом, из-за чего у меня затряслись руки от ужаса. Я сидел на диване у лестницы и молча наблюдал за всем происходящим. - Мы только сели за ужин, Луи. Будешь индейку? Гарри сказал, что она уже готова. - Оо, ну раз Гарри сказал... - Парень иронично нахмурился и положительно кивнул головой. Хотя моя мама и слышала о том, что мы с ним перестали общаться, она не поняла едкость его фразы и странно оглянулась на меня, не придавая, впрочем, этим словам никакого особого значения и добродушно улыбаясь всему миру. Мне было ужасно некомфортно, но не из-за открытой ненависти Луи, - я понимал, за что заслужил её и не был против. Ну, может, немного и из-за неё. Но больше всего меня волновал другой момент, существенный именно для моего характера. Он касался дальнейших действий - что мне делать? Ведь сейчас пригласят за стол, а там будет презирающий меня человек. Нужно уйти, сказать, что не голоден? Наверное, это будет неправильно. Но ведь Луи тоже не поступает правильно, когда общается так со своей мамой. И Джоанна также не права, провоцируя скандал с сыном. Никто не способен поступить так, как надо, по тем правилам, которым учат с детства. Но кто сказал, что те правила всё ещё актуальны... ведь мы давно не дети. Где она, истина? На чьей она стороне? Да откуда же я могу знать... - Гарри, что ты там притаился? Пойдём ужинать, уже всё готово. Мама была абсолютно права - я сижу в стороне от всех и вместо принятия каких-либо действий тупо смотрю на людей, как в экран телевизора. Что ж, наверное, если сейчас я миролюбиво сяду за стол, то неблагоприятных последствий будет меньше, нежели я выберу другой путь. Так что, соблюдая дистанцию, я нашёл самое отдалённое место от Луи, взял себе тарелку и приготовился провести весь вечер, не произнося ни слова. С пришествием Джеммы в комнате стало гораздо уютнее. Сразу после того, как она рассказала про свой университет, матери отделились от неё и Луи в свой отдельный разговор. Последние же, в свою очередь, сидели напротив и увлечённо рассказывали друг другу о своей жизни. Я же сидел во главе стола и наблюдал за этими двумя парами, ближними из которых были родители. То, с каким дружелюбием Луи разговаривал с моей сестрой, очень заинтересовало меня, так как в детстве они никогда не общались и даже не здоровались, когда я приводил его к себе. Раньше они воспринимали факт о существовании друг друга так же спокойно, как каждый человек воспринимает жизнь других семи миллиардов людей на планете. Джемма, как говорил Луи, в его представлении была привлекательная и рассудительная старшеклассница, у которой много друзей и поклонников, которая хорошо учится и занимается спортом. В общем, совершенно отличная девушка, на которую любо смотреть издалека. Естественно, одиннадцатилетний Луи при всей своей неукротимой смелости в жизни бы не подошёл к четырнадцатилетней красотке, сидящей за одним столиком с капитаном футбольной команды. Это просто не было бы уместно в устоявшейся школьной системе отношений, где до тринадцати лет ты вообще не считаешься человеком. Джемма же всегда была заинтересована в Луи, но только при условии, что его нет рядом. То есть она часто спрашивала: "Ну что, как провёл время с Луи?", или "Как дела у твоего дружка и почему сегодня он не пришёл?", но, когда сам "дружочек" звонил в дверь, сестра при необходимости смотрела в глазок, кричала меня и запиралась в своей комнате. Бывало, приход Луи происходил во время обеда Джеммы, и, когда мы с ним заходили на кухню, она кивала головой в знак приветствия и демонстративно уходила с продуктами в руках, чтобы доесть обед в гордом одиночестве. Луи же был только рад: по его словам ему было "неуютно от её прожигающего взгляда". Вспомнив эту его фразу, над которой я долго смеялся в свои восемь или девять, в горле встал ком; ведь теперь за столом такую фразу могу сказать и я, говоря о нём же. Луи на самом деле постоянно косился на меня в перерывах между своими словами, или когда подносил стакан с водой ко рту, или когда к нему обращался кто-то из взрослых. Ядовитая кислота, желчное, невыносимое презрение, осуждение и сильнейшая обида - всё, что я видел в его тёмных зрачках, когда мы встречались взглядами, а это происходило довольно часто, ведь на Луи было обращено больше половины моего внимания. Чем больше я впадал в раздумия, тем быстрее текло время; ужин подходил к концу. Во время питья чая Луи с шумом поставил чашку на блюдце и встал. - Что ж, уже поздно. Мне пора ехать к себе. - Он поправил ворот толстовки и прочистил горло. - Да... пока всем. Я ещё обязательно к вам загляну, необыкновенная мисс Стайлс. Парень подставил щёку для поцелуя от моей мамы, что-то шепнул своей, а Джемме помахал рукой, обворожительно улыбнувшись. Затем он ещё раз взглянул на меня, мигом изменив выражение лица с дружелюбно-приветливого на презирающе-холодное. Я, как и изначально, смотрел на него нерешительно и непонимающе, мял футболку и не знал, то ли мне отвернуться, то ли смотреть пристальней. Когда он ушёл, Джемма допила чай и ускакала наверх, пожелав всем спокойной ночи. Матери продолжали общаться о своём, вместо чая предпочитая белое вино. Я решил не мешать им и тоже заторопился к себе. - Он стал таким неуправляемым лет с восьми, - слышался голос Джоанны с лестницы, - не знаю, как ещё не поседела. - Да ты что, милая, у тебя потрясающий цвет волос! - Ну, на самом деле, я решилась на хну в июне... Ну так вот. Как тебе его приезд? Я возмущена! Он правда не хотел сюда, хотя я уговаривала. И сегодня он здесь! Я даже подозреваю, что он прилетел сюда раньше меня, потому что всю прошлую неделю его не было дома. - Не было дома?! И как это вы с Язером не заподозрили? - Да ведь он постоянно куда-то уходит, придумать бы только отмазку, чтобы мы не волновались. В этом он профессионал... В последний раз, к примеру, он уезжал с Зейном к друзьям на две недели. - А сам приехал сюда? Ну что, логично. Ведь он, вроде, жил здесь какое-то время и наверняка обзавёлся друзьями. - Не здесь - дальше... Это было давно, года три назад... - Тут Джоанна продолжала говорить, но я решил не подслушивать боле и продолжил свой путь до комнаты.