Месть — блюдо, от которого холодно

Согласитесь, довольно глупо читать о любви в книгах, видеть постановку в кино, а после ожидать, что именно так всё и произойдет в реальной жизни. Тем более, когда тебе под тридцать. Так что я не надеялся, это произошло, конечно же, в самый подходящий для подобного момент. Клиент сидел, просматривая бумаги за столом кафе, я направлялся к нему из уборной, и внезапно порыв воздуха ударил под дых. Я взглянул на проходящего мимо парня, совсем юношу, омегу. Вначале, меня стиснул в груди и уверенно потащил за собой даже не ответный взгляд самых обычных глаз, столь примитивного карего цвета, нет. Это был запах. Аромат чего-то родного, словно давно забытого, утерянного в ушедших навсегда днях, неделях или жизнях. Юноша тоже замер на долю секунды, будто лань, застигнутая врасплох преследованием, слишком быстро отвел глаза и нервно сглотнул. Мне не нужно было интерпретации, осознание сработало на животном уровне, инстинкты вопили схватить его, грубо закинув на плечо и унести на закат. Но, мы всё так же оставались цивилизованными людьми в публичном месте, какая жалость. Вместо широких жестов, я не удержался, подозвал официанта, попросив передать одному из ребят в сидящей неподалеку компании мой номер. Клиент заметил, но ничего не сказал, хмыкнул только как-то понимающе, словно одобряя мой выбор. После удачно провернутой сделки меня ожидал длинный рассказ о том, как он встретил свою вторую половинку в подобной ситуации. Я кивал, изредка вставляя уместные комментарии, а из головы никак не выходил еле вспыхнувший румянец на скулах омеги, когда он осторожно перенял бумажку с ровными цифрами из рук официанта. Ожидание казни убивает хуже самой казни — это правда. Дожидаясь звонка, я успел сотни раз пожалеть, что не выпытал номер омеги сам, и теперь должен был мучиться в догадках. Может я ему не понравился? Поступил слишком навязчиво? У него уже кто-то есть? Нет, только не это. Будь я проклят, если так долго не чувствуя ничего подобного ни к одной живой душе, сразу же могу потерять её, даже не попытав счастья. Когда телефон завибрировал на совещании, светя незнакомым номером на дисплее, совещание было в самом разгаре. Шеф распинался о необходимости в который раз сократить штат одного из отделов, в то время как мои мысли были заняты лишь необходимостью ответить здесь и сейчас. Не помню, чтобы я ещё когда-либо так быстро отпрашивался по естественной нужде. Зато недовольный взгляд начальника с лихвой компенсировал немного робкий, но приятного тембра голос в трубке и возможность встретиться на неделе. Кто бы знал, что я встрескаюсь так серьезно. По-другому тут просто никак не скажешь, только сленг, только хардкор. Я увяз по самые уши, и за те же уши никто не смог бы оттащить меня от моего мальчика. Потому что я люблю его. Я люблю его от забавных аккуратных пальцев на ногах, от острых косточек щиколоток до гладко зачесанных прядей каштановых волос. Прилежный ученик, гордость родителей. Даже забавно, насколько он менялся, будучи рядом со мной. Как теряли всякий приличный вид волосы, одежда, стоило мне приблизиться на миллиметр ближе учтивого расстояния. В ту, самую первую встречу я тоже не мог отойти дальше нескольких метров. Ужасно не хотелось смущать, но что я мог поделать? Ходил, как привязанный, выспрашивал все возможные подробности его будней. И он рассказывал, радуясь тому, насколько внимательно я слушаю, попеременно залипая взглядом на его губах, которые было бы так здорово после накрыть своими. Иногда омега шумно сглатывал, его тонкий аромат становился несколько острее, и я боялся не выдержать. Странная это была, гремучая смесь: желание взять и одновременно отдать намного больше, заботиться, любить, укрыть от всех и вся. Прижать к себе, стоять так вечность. Тео, мой Тео... Что же мы сделали друг с другом?

***

Самое сложное в отношениях с приличной возрастной разницей — защитить. И ладно бы от других, с ними справиться не составит труда — не зря же мне даны гены альфы — но что сделать с самим собой? Когда неимоверно крыло от одного лишь звука дыхания, которое тут же готово было сбиться с заданного ритма, стоило мне шепнуть Тео, что и как я собираюсь сделать с ним в положенное время. Вспоминается случай в кинотеатре, для нас забавный, плюс один в коллекцию жарких воспоминаний, но вот для поймавшего нас охранника, наверное, не очень. Темнота друг не только молодежи, скорее всех возрастов, потому что её полог надежно укрывал нас, сидящих на последнем ряду зала. Шел какой-то то ли боевик, то ли триллер — в последствии мне так и не удалось запомнить всех деталей или хотя бы сюжет. Тео увлеченно поглощал попкорн, не забывая между тем прижиматься бедром к моему, и, клянусь, я через преграду одежды чувствовал, насколько горячая у него кожа. Да что там: если вместе — у обоих моментально подскакивало выше нормы, словно в бреду. И, находясь всё в том же мареве, я опустил руку, ладонью накрыв острую коленку, чуть сжал и повел выше. Тео выдохнул резко, как-то весь подобрался и с трудом попытался сдержать предательскую дрожь. Стоило только представить, как он сидел, сжимая губы там, в темноте, сводил ноги, чтобы я не добрался до желаемого, заставив его забыть, где мы и зачем вообще пришли, как по венам вместо крови гнало чистое, неразбавленное возбуждение. Наклон головы, прихватить губами чувствительную кожу шеи, опалить дыханием часто пульсирующую жилку, и можно было в одну превосходную секунду уловить тихий стон молодого тела. Пальцы обвели член омеги, вздыбившийся за преградой ширинки, собственный стоял до пелены перед глазами, но важнее всего заметить, как Тео откинул голову на спинку сидения, млея от сравнительно невинной ласки. Не обессудьте, но я никак не мог отпустить его таким: распаленным, загнанным в тиски сидений и моих требовательных рук, губ, желания, одуряюще пахнущего собой так, что любой рассудок отшибало напрочь. Именно поэтому в следующую секунду я уже перетянул парня на собственные колени, загородив тем самым экран — тут намечалось кино поинтереснее, жарче — задрал джемпер и пленил ртом его сосок, мягко прикусив сжавшуюся горошину плоти. Омега впился пальцами в спинку по обе стороны, уже даже не надеясь остановить творящийся беспредел, лишь дышал чаще, и бесконечно облизывал губы в перерывах между ласками умудряясь урвать поцелуй. Это был секс в самом настоящем смысле, только одежда до сих пор была преградой, что, однако, не мешало Тео ерзать до звезд перед глазами, а мне забраться пальцами в белье омеги, растирая выступившую смазку по головке члена. Мы забыли об окружающем мире, но он-то нет. Даже те немногочисленные посетители, которым в тот день не посчастливилось быть с нами в одном зале постепенно стали подозрительно оборачиваться. Уже через несколько минут нас как можно тише остановил и вывел охранник, подробно объяснив по дороге, что ладно бы юнец, но я, вроде бы такой взрослый и сознательный, должен был нажать на тормоза и отдавать себе отчет в происходящем. Да нихрена подобного — подумалось тогда, какие к черту тормоза, когда рядом с тобой тот, в котором хочется раствориться полностью, безвозвратно. Тео стоял с поникшей головой, словно нашкодивший ребенок, и только кончики ушей в неясном свете вечернего фонаря выдавали всю степень его раскаяния. Охранник ушел, покачав головой, а я шагнул ближе, сгреб своего омегу в объятия, накрыв скулу ладонью, и впился в губы утешающим поцелуем, пока кончики пальцев покалывало от жара его раскаяния. В воздухе пахло поздней весной. Я люблю его. Несмотря на разницу поколений, я принял его в свою жизнь, объясняя, если вдруг появлялись вопросы, стараясь, чтобы разделяющая нас черта размылась как можно больше. Костюмы и ветровка, туфли и кеды. Он старался тоже, всегда так внимательно и настороженно слушал, страстно обсуждал спорные темы, и когда в подобные моменты одна из его идеально причесанных прядей выбивалась, спадая на лоб, я убирал её, заводя за ухо, а он тут же замолкал. Наверное, из-за моего взгляда: сквозящая нежность заставляла прерваться на полуслове. Не разберешь, кто первый тянулся за поцелуем. Оставалась лишь одна проблема, не то чтобы жизненно важная, но... Мы всё ещё не могли быть вместе, как все полноценные пары. Потому что когда ты чуть ли не в половину старше, а организм твоего омеги не до конца сформирован, риск в будущем иметь проблемы с потомством возрастает вдвое. Помню, как-то я пошутил на тему возраста, мол, не комплексы ли у нас обоих? Психолог бы, наверное, нашел что тут сказать. Тео дернулся как от пощечины, побледнел, порываясь встать с дивана в моей квартире и сказал, что если я считаю всё это ошибкой, то не нужно сваливать на психологию, лучше прямо сказать убираться прочь. Столь безжизненного голоса я ещё не слышал. Пришлось тут же дернуть его к себе и убедить самым действенным способом в том, что это действительно была шутка, да и мысленный подзатыльник я дал себе знатный. Шутник, блин, чтоб не сказать хуже. В общем, мы не доходили до вершины своих отношений, оставаясь в той стадии, когда ты до темноты перед глазами целуешь кожу, на место которой так и просится твоя Метка, с трепетом поддерживаешь своего омегу по телефону во время течек, непременно на расстоянии, потому что иначе срыв необратим, и клянешь физиологию за очередную подставу. Потому что как бы я ни любил Тео, как бы не плавился от его неумелых, но столь распаляющих ласк, у меня по-прежнему оставались свои физиологические потребности. Знаю, знаю. Страх и ужас моралистов, предатель, да как ты мог! И всё в подобном ключе. Самое смешное — если в подобной ситуации вообще уместен смех — что теперь я и сам понимаю ложность своих доводов. Точнее пытаюсь понять, и, конечно же, намного проще сделать это, когда основной вред уже нанесен, когда ни один из нас уже не будет прежним.

***

Я приходил к Джереми стабильно раз в месяц. Это сравнительный прогресс, учитывая, что до отношений с Тео я заводил кратковременные романы всякий раз, когда на то позволял рабочий график. Попадалась и экзотика, смотря куда фирма решала отправить меня в командировку. Обычно мой визит выпадал на течку Тео, как раз когда я не выдерживал собственных фантазий о том, как он пахнет, что делает, чем спасается. О том, насколько сильно мне хочется спасти его самому. Были ситуации, в которых я действительно боялся за его сохранность, ибо узы, уже связавшие нас даже без метки, словно натягивали внутренности, заставляя идти к предмету желаний, невзирая на преграду собственного рассудка. Наши встречи с Джереми под собой не имели ничего похожего. Это был просто секс в самом своем примитивном применении. Оба это понимали, обоим было на руку, потому как у Джера были течки, но не могло быть детей, а мне стоило куда-то выплескивать всё то, что готово взорваться рядом с Тео. Мы никогда не целовались в губы, я не ласкал его и почти не подготавливал. Здесь действовала стандартная схема: опрокинул — развел ноги — вставил — подвигался — кончил. Почти секс по дружбе, хотя и дружбой особо не пахло. Глупо было надеяться, при том, что у Джереми имелся мой номер, дабы договариваться о встречах, что я в любом случае хороший конспиратор и Тео ничего не разведает. Ошибка мне дорогого стоила, но вот насколько, я узнал много позже. Случайно оставить телефон без присмотра оказалось банальной голливудской ошибкой, а вот вид разоблачившего меня Тео до сих пор заставляет сердце болезненно сжиматься. Когда я вернулся из магазина, меня ждал заплаканный, потерянный, запутавшийся в тисках собственной боли и непонимания ребенок. Возможно, уже тогда стоило задуматься о последствиях, но единственная оставшаяся мысль была о том, что я больше никогда не хочу видеть его в таком состоянии. Руки сами собой сгребли в охапку, я шептал какой-то бред, лишь бы успокоить его, подробно рассказывал о том, что связь с Джереми для меня ничего не значит, но отказаться от неё означает подвергнуть весь остальной мир страданиям от неудовлетворенного альфы. Плечи постепенно перестали быть каменными, дыхание выровнялось, и я рискнул чуть ослабить хватку. Даже приготовил ему успокаивающий чай, чтобы после усадить и поговорить откровенно, как со взрослым человеком. Он по-прежнему оставался моим невозможно желанным мальчишкой, прилежным учеником, который словно китайский болванчик кивал головой, показывая, что понимает. И всё же что-то изменилось в его взгляде, в нём самом. С приближением лета я занервничал, ожидая, что родители отправят Тео в какой-нибудь лагерь, или, что хуже, пансионат для омег, ведь это довольно популярный способ проведения досуга для вертящегося под ногами чада. Но нет, он оставался в городе, а вот я периодически уезжал, более не заводя связей на стороне. У них с Джереми будто образовался немой договор о распределении меня в определенное время, и я был безумно благодарен Тео за понимание, за то, что он не бросил такого подонка сразу, как узнал. Человеку всегда легче оправдать себя, чем других. Перед собой ты чист и невинен, но мой омега наверняка видел, сколько на самом деле во мне дерьма, но на удивление долго оставался рядом. Если уж зашла речь о невинности... Черт это сложно. Возможно я зациклился, конечно, возможно придавал этому слишком большое значение, но это ведь был мой Тео. Омега, рядом с которым я видел себя в будущем. Один из тысячи ненужных, постоянный, среди связей на одну ночь. И я верил ему безоговорочно. Даже когда возникали сомнения, если вдруг я замечал косой след под лопаткой, словно от ногтей в порыве страсти, то сразу же отметал любые домыслы, потому что ну не мог мой Тео. Никак. Оказывается, и под тридцать можно быть довольно наивным. Неожиданная течка Тео сама всё решила, и заодно открыла мне глаза. До сих пор помню момент, когда тонкий аромат его тела стал насыщеннее, забивался под кожу, заставляя сердце гонять кровь с двойным усердием, подстегивая низ живота возбуждением. Уже скорее по запаху, чем привычным ориентирам я приблизился к Тео, притягивая в объятия. Где-то на периферии послышался звук разбитой чашки, но нам, откровенно говоря, было плевать. В голове лишь отчаянно пульсировала мысль, что всего через каких-то пару месяцев у омеги день совершеннолетия, и в принципе мы можем подождать, но куда уже дальше? Я просто не смог бы отпустить его домой в таком состоянии. Жар желания выкручивал суставы, сколько бы я его ни целовал, казалось, всё мало. Мне хотелось нежить его насколько долго это возможно, но плоть настойчиво требовала большего, поэтому очень скоро я уже растягивал Тео, стараясь сделать первое проникновение как можно менее болезненным. Но сам процесс прошел на удивление удачно, Тео не пытался избежать толчков, наоборот, подаваясь ближе, жадно принимал меня в свое тело, льнул прижаться кожа к коже. Немного позже, сцеловывая невольно выступившую влагу на его ресницах, я поинтересовался, всё ли в порядке. И вот, вновь в его взгляде появилось то самое отстраненное-решительное выражение. — Это не был мой первый раз, — тихо произнес он, настолько тихо, что я не поверил вначале. Я просто не хотел верить. Но каждая последующая реплика в подтверждение его слов выжигала в душе последние остатки наивной веры в невинность моего омеги, оставляя после себя лишь боль разочарования. Мы ведь так ждали этого момента, чтобы вместе, без подавляющих и томительного ожидания на расстоянии, и что в итоге? Видимо, как выразился Тео, у него тоже были потребности, которые нужно было удовлетворять. Пробило на нервный смешок, который после коротких вздохов перешел в настоящую истерику. В окно спальни я видел, как опускается в салон специального такси до дрожи знакомая фигура, как темная макушка исчезает из виду и сотню раз спрашивал: почему? Почему всё так? Почему нельзя было как-то иначе, как мне теперь всё вернуть? Затем, как и полагается, пришел гнев. На него, на себя, на Джереми в конце концов! И отчаяние, потому что миг уже не вернуть, ничего нельзя исправить без машины времени, которая бы вернула меня на год в прошлое, чтобы я прекратил наши чертовы встречи с Джером и заботился лишь о том, кого люблю по-настоящему. А теперь он ушел, я каждые пять минут порывался выбежать на улицу в чем есть, остановить его, прижать к себе и попытаться объясниться, решить всё как-то словами, раз уж делом тут никак не помочь. И так кучу всего натворили. Но ущемленное эго вопило об измене. Оно разъяренным зверем металось, требуя расправы, наказать всех виновных и вернуть честь, которой уже не было. Черт побери, да я ведь даже не знал, с кем он спал всё это время! Его запах, о боже, его запах остался на простынях, в воздухе квартиры, даже на осколках разбитой чашки. Вот и попробуй теперь всё склей. Я сгреб простыни в охапку, зарываясь в них влажным лицом и тысячу раз шепотом просил прощения, сгорбившись над остывшей кроватью. Но того, кто мог бы простить, рядом не было, более того, прощения я не заслуживал. Оставалось только заглушить боль широко известным методом. И я запил. Я никогда особо не употреблял, но в этой ситуации алкоголь пришелся как нельзя кстати. Вначале я выгреб все запасы, что находились дома. В основном это были коллекционные бутылки высокой выдержки и градуса, которыми делились деловые партнеры или шеф накануне праздников. Подобные изыски обычно смакуют в приятной компании, растягивая удовольствие под звон хохота и дружеские хлопки по плечу, но у меня было слишком мало времени, чтобы заморачиваться с сервировкой стола. Так что я пил прямо на полу, уставившись в экран телефона, где подкрепленная пикселями, мерцала наша с Тео совместная фотография. До всего этого, до того, как мы разочаровались не только друг в друге, но и жизни в целом. Алкоголь не только помогал забыть, он ещё и делал меня неповоротливым, не в состоянии пойти и начать разборки, выяснить у Тео, что это был за хрен, а после хорошенько набить тому самому хрену морду и ещё что-нибудь, что не позволило бы больше воровать невинность чужих омег. Скажи Тео, что его изнасиловали, может, мне было бы легче смириться и просто закопать ублюдка в землю, но нет! Он подставился сам, он раскрывался пред ним... О Господи. Именно в таком состоянии меня обнаружили.

***

Дверь бара распахнулась, в очередной раз пропуская внутрь посетителя. Дым клубился, представляя и без того не особо четкий мир расплываться перед глазами ещё больше. Лед в стакане пританцовывал в такт чужих прикосновений к барной стойке, когда тусклый свет лампы надо мной загородила чья-то фигура. — Смотрите-ка, кто у нас тут, — протянул знакомый голос, который сквозь хмельную пелену было всё ещё довольно сложно идентифицировать. — Пытаешься подцепить будущую пассию? — Скорее, — икнув, в подтверждение немому вопросу бармена о том, что мне больше не наливать, я постарался выговорить четко, — забыть всех прошлых. — Какой бедняга, давайте пожалеем его всем баром! — насмешливо фыркнув, Джереми опустился на высокий стул рядом, вперившись в меня немигающим взглядом. — А ведь мы здесь и познакомились... Это была чистая правда. Как-то раз, уставший после очередного внеурочного собрания, я решил вспомнить студенческие годы за бутылкой пива и просмотром футбольного матча. Привлекательного омегу в конце зала я заметил почти сразу, а под конец матча мы уже в обнимку распевали гимн любимой команды. Позже, после умопомрачительного секса в квартире Джереми, попеременно затягиваясь от одной сигареты, мы и договорились о специфике наших отношений. Дело в том, что Джереми не мог и уже не особо хотел детей, а мне на тот момент не нужны были длительные отношения. Он работал детективом, и график не позволял размениваться на семейную жизнь, ведь когда-то именно из-за работы он потерял ребенка, перейдя дорогу важному политику. Тот не поскупился на жизненно важный урок для омеги, послав своих прихвостней избить настырного детектива, находящегося в положении, после чего суженый Джереми бросил бесплодного омегу, заставив разочароваться в отношениях любого рода. Но естественные потребности ведь остались. — Ну что, жертва собственных же действий, как ощущения? — подперев подбородок ладонью, Джереми помешивал заказанный коктейль, сканируя меня своим профессиональным взглядом а-ля "я знаю о тебе всё и ещё немного". — Паршиво, — честно признался я, делая следующий глоток. — Я ведь правда люблю его, даже после всего. Черт, я простил его в тот же момент! — Ещё бы он простил тебя. — На что это ты намекаешь? — мне не понравился этот тон Всезнайки. — А то ты не думал, что сам толкнул Тео на тот самый шаг? — лениво протянул Джереми, словно объясняя нерадивому ребенку давно известный факт. — Вы, альфы, вечно считаете, что вам по статусу положена верность и любовь до гроба, но когда приходит ваша очередь доказывать силу обоих, любые проступки почему-то оправдываются. — Заткнись, — его слова отбойными молотками стучали в голове, смешиваясь с собственными угрызениями совести и делали приглушенное алкоголем чувство вины просто невыносимым. Но самое худшее то, что я понимал: он прав. Можно сказать, я собственноручно предоставил какому-то левому альфе своего Тео. Тем, что не отказался от встреч с Джереми, что не придавал значения эмоциям моего омеги. От осознания всего хотелось не то, что утопиться в бутылке, а скорее раствориться без следа, но этот выход был слишком простым и слишком трусливым даже для меня. Нужно было хотя бы попытаться исправить сотворенное. — Тео попал в больницу, — припечатал он, заставив меня дернуться, как от пощечины. — Что? Когда? — стакан был отодвинут в сторону, равно как и все самокопания. — Как ты узнал, где он сейчас? — Не зря же я детектив, — грустно улыбнулся Джереми, пододвигая к себе салфетку и выводя на ней ровные буквы адреса. — Цени мой подарок, герой-любовник. Кинув смятые купюры на стойку, я схватил клочок бумаги, быстро разжимая ладонь, чтобы не смять ненароком. — Спасибо, Джереми, это... Я не забуду, — в попыхах поблагодарил я, стягивая куртку со спинки стула и направляясь к выходу из этого злачного места и обернулся напоследок. — Только вот ты ничем не лучше меня, если знал о Тео, почему сам не прекратил наши встречи? — А кто же отказывается от такого потрясного секса? — подмигнул он, явно желая мне удачи. Спасибо тебе за всё, подумал я, уже на выходе провожая взглядом одиноко сидящую за стойкой фигуру.

***

Лишь бы успеть. Вот всё, о чем беспокоишься, взбираясь по отвратительно белым и чистым коридорам пропахшей лекарствами больницы. Лестничный пролет остается позади, за ним ещё один, впереди уже маячит нужная палата с двумя фигурами перед ней. Родители Тео стоят, держа в руках стаканчики с кофе. Мы так и не были друг другу официально представлены, потому что я знал из рассказов омеги о напряженных графиках обоих. Да уж, не самый приятный момент для знакомства. Они замечают меня издалека. Отец, довольно крупный альфа, сразу подбирается в защитную стойку, намереваясь, похоже, сделать всё, чтобы не пропустить меня внутрь. Папа Тео хмурится только, его губы, побледневшие от переживаний за сына, сжимаются в тонкую скупую линию, он не собирается мне помогать. Но этого и не требуется, ведь я совершаю обманный маневр, прошмыгивая мимо, и быстро врываюсь в палату, успев захлопнуть дверь так, чтобы ещё несколько минут нам никто не помешал, а затем оборачиваюсь. Господи, что же я натворил? На белых простынях, почти сливаясь с ними по цвету, сидит исхудавший омега, некогда бывший моим Тео. Волосы утратили привычный блеск, потухший взгляд и нервно сжимающие покрывало пальцы довершали образ разрушенной мною личности. Словно фотографией на изломе, перед глазами встали два образа, кардинально отличавшиеся друг от друга: до и после. Солнечный мальчик и эта немая глыба. Напряжение клубилось в воздухе невидимым паром, впору было упасть на колени и разразиться истошными завываниями, но я не мог позволить себе такой роскоши, когда рядом находился тот, ради кого я, собственно говоря, существую. Дальнейший план прост. Сократить расстояние между нами в два шага, сесть на кровать, осторожно притянуть его к себе, не спугнуть, укутать крепкими объятиями и просить прощения сотни раз, чтобы уже наверняка. Ловить соленую влагу обоих, гладить по растрепавшимся со сна прядям, и целовать так, словно через миг нас обоих не станет. Но впредь я такого не допущу. — Тебе больше не будет холодно. Верь мне, прошу. Я люблю тебя, Тео. Я тебя люблю.