Он сделал её счастливой.

Они сидели на парковой скамейке, наблюдая за тем, как их сын катается на карусели. Они не сказали друг другу ни слова по дороге в парк, но Харви чувствовал, что Донна не против его присутствия. Как всегда она знала каждую мысль, что витала в голове Спектора, словно и не было между ними пяти лет и Атлантического океана. Почему то сидеть вот так на скамейке, Харви казалось вполне естественным. И даже больше, он впервые за пять лет ощущал себя спокойно. Не хотелось залпом выпить стакан скотча, не хотелось вновь и вновь погружаться в мир договоров и сделок. Не было даже желания идти в суд или на допрос и рвать свидетелей в клочья, извлекая всю возможную выгоду для своего клиента. Ему хотелось одного, взять сидящую рядом женщину за руку и сказать, насколько он рад её видеть. - Я тоже рада тебя видеть, Харви, - на губах Донны промелькнула до боли знакомая улыбка, сдобренная грустью и какой-то печальной, пронзительной нежностью. - Как долго ты пробудешь здесь? – из всей кучи вопросов, которые он мог ей задать, начиная с вопроса о том, является ли он отцом Гордона, Харви выбрал самый примитивный. - Мы улетаем завтра вечером, - взгляд Донны устремился на груду облаков, словно она пыталась среди бесформенных клубов отыскать какие-то только ей ведомые фигуры. – Я так соскучилась по Нью-Йорку. Харви никак не ожидал, что она улетит так быстро. Уже завтра она сядет в самолет, который перенесет её через океан, возвращая в уютный мир, созданный для неё мужем. В дом, полный детского смеха. К людям, которые знают её не как великую Донну, умело управляющуюся с неугомонным Харви Спектором, а как преданную жену и мать. - Я бы хотел, чтобы ты осталась, - странно, но эти слова сами вылетели из его рта, удивив его. Но Донна, кажется, только этого и ждала: - Ты как всегда думаешь только о себе, Харви. Но я больше не принадлежу тебе, не подчиняюсь твоей воле, я больше даже не твой секретарь. - Но ты мать моего сына, не так ли? – раздражение, шок и сумбурность последних дней прорвались излишне самоуверенной фразой, заставившей Донну изогнуть идеально очерченную бровь и взглянуть в его глаза. - Ты поумнел за то время, что мы не виделись, - саркастичность тона, приправленная холодом и грустью в зеленых глазах, заставили Харви сглотнуть, пытаясь промочить ставшее вдруг сухим горло. – Но так и не понял главного. Не все в мире крутится вокруг великого Харви Спектора. - Ты будешь отрицать, что я отец Гордона? – в изумлении спросил мужчина, проводя нехарактерным для него нервным жестом по волосам, и упер руки в колени, избегая встречаться с Донной глазами. - Нет, но и утверждать этого не буду, - она пожала плечами, снова находя среди толпы играющих детей яркую куртку сына. – Он знает одного отца – Стефана Хантли. - Он знал? - Да, с самого начала, - выражение лица Донны стало печальным, словно она снова погрузилась в мысли о том, насколько неожиданно прервалась жизнь столько дорогого для неё человека. Когда она садилась в самолет до Лондона, она все еще не знала, сможет ли взглянуть Стефану в глаза после того, что произошло в её квартире. Но встретившись с ним взглядом в аэропорту, принимая от него букет прекрасных цветов и полный страсти и нежности поцелуй, она поняла, что не может обманывать ни его, ни себя. Как только они приехали домой, она рассказала ему все о событиях этой чертовой ночи, упустив только один немаловажный факт – она так и не смогла признаться ни самой себе, ни Стефану в том, что любит Харви Спектора. К её удивлению, Стефан не отреагировал с присущей людям его положения и воспитания гордостью и самомнением. Он неожиданно крепко обнял почти плачущую женщину, прижал к себе так, что её ребра угрожающе заныли, и сказал: - Я готов бороться за тебя даже с самим дьяволом, так что какой-то заносчивый американец мне не страшен. Если ты готова остаться со мной, то сегодня мы откроем бутылку шампанского только с одной целью – отпраздновать начало нашей новой жизни. Удивительно, но это было именно то, что всегда хотела услышать Донна от Харви. Но сказал это Стефан, и она с ним осталась, чтобы начать новую жизнь. Они жили вместе, вместе ужинали и посещали оперу. Они занимались любовью, никуда не торопясь и не скрываясь в шикарном номере отеля. Она даже могла с твердой уверенность сказать, что была счастлива. Впервые в жизни Донна была счастлива от осознания своей женственности, нужности и чувства защищенности. Но в тайном уголке своего сознания она ждала. Ждала, что Харви помчится за ней, постарается уговорить и силой вернет в Нью-Йорк, в свою жизнь, в свою постель. С каждым днем надежда становилась все слабей, непотпитываемая ни звонками, ни сообщениями, ни даже письмами. Когда тест на беременность показал две полоски, Донна запаниковала. Она сидела на полу в ванной, смотрела на злополучный кусок картона и понимала, что это просто не может быть ребенок Стефана. Удивительно, но по одному её взлохмаченному, загнанному, близкому к панике виду, он все понял. Пожал плечами и сказал, что им стоит поторопиться со свадьбой, если она хочет покрасоваться на свадебной церемонии на своих неизменных шпильках. Кажется именно в тот момент, Донна осознала, что любит Стефана. Любит не той всепоглощающей любовью, ради которой можно пожертвовать всем, а той нежной, теплой привязанностью с привкусом вины, которая навсегда привязывает тебя к человеку. Именно эта любовь, замешанная на горькой радости от ожидания первенца, сопровождала Донну к алтарю. Но даже если она и испытывала сомнения и страх, они рассеялись, когда Харви не ответил на её звонок. Уже стоя в подвенечном платье, она не выдержала и предприняла отчаянную попытку свернуть с колеи, проложенной для неё Стефаном. Она сведенными судорогой пальцами набирала до боли знакомый номер, но он не отвечал. И она решилась. Решилась, наконец, оставить Харви позади. Решилась пройти по церковному проходу, вложить свою руку в твердую, теплую, дарящую уверенность ладонь Стефана и встретиться с его обожающим, теплым, дарящим чувство умиротворения и правильности происходящего взглядом. Донна нервно покрутила на пальце обручальное кольцо, которое так и не решилась переодеть на другой палец в знак вдовства. Она все еще не осознала, что Стефана больше нет. Иногда она просыпалась утром и, все еще лежа с закрытыми глазами, ждала, когда он войдет в спальню, заберется под одеяло и прижмется к её спине, даря утренний поцелуй. Но этого не происходило, и она с тоской понимала, что её муж погиб. Тяжелое молчание между двумя взрослыми нарушил Гордон, подбежавший к матери и прислонившийся к её плечу. Старательно подавляя зевок, он спросил: - Мам, пойдем домой? - Конечно, дорогой, - Донна подарила сыну улыбку, полную нежного обожания, и поднялась со скамейки. - Рей довезет нас, - Харви выудил из кармана сотовый и позвонил водителю. – Где вы остановились? - В квартире, где мама жила до того, как встретила папу, - ответил за Донну Гордон, устало потирая глаза. – Мне там нравится. - Спасибо, Харви, - в глазах женщины была благодарность, которую Харви отнес бы скорее на счет отложенного разговора, нежели на счет своего предложения о помощи. Глаза Рея засветились неподдельным счастьем, когда он увидел Донну. Их обмен объятьями и по-дружески нежными подтруниваниями снова напомнил Харви о тех временах, когда она была в его жизни. Когда она была неотъемлемой её частью, важность и ценность которой, он осознал только в тот момент, когда потерял. Гордон заснул сразу же, как только оказался внутри уютного салона, зажатый между взрослыми и уютно устроивший свою голову на коленях матери. Донна медленно перебирала отросшие волосы мальчика, наблюдая за тем, как самые разнообразные эмоции мелькают на лице Харви. Эмоциональный ступор, в который она впала после аварии, сдобренный гормональными сбоями из-за беременности, не давал ей в полной мере осознать опасность, которую мог представлять для неё один из лучших юристов, решивший бороться за своего сына. Ей почему-то было спокойно, словно она наперед знала, что Харви не решится причинить боль ей или сыну. Поэтому она просто смотрела на сына, отвечала на вопросы Рея о Лондоне и ждала. Когда машина плавно затормозила у знакомого до боли подъезда, Рей открыл пассажирскую дверцу, и Харви вышел из машины, удерживая на руках спящего мальчика. - Я донесу его, не хочется будить парня, - проговорил он, пока Донна искала в сумочке ключи. - Эти перелеты ужасно утомительны, - поднимаясь по лестнице, ответила она. – У него совсем сбился режим дня. - Куда его положить? – переступая вновь порог этой квартиры, Харви содрогнулся, но мальчик, лежащий на его руках, отвлек его от причиняющих боль воспоминаний. - В спальню, - Донна махнула рукой в нужном направлении и на мгновение улыбнулась, - ты ведь помнишь где это? Харви как-то задорно, совсем по-мальчишески улыбнулся, и ногой толкнул нужную дверь. Он бывал здесь уже дважды. В первый раз он переступил порог этой спальни, стаскивая с плеч Донны нечто тонкое, гладкое и невероятно эротичное. Уходя на следующее утро, он уже знал, что эта ночь не повторится. Во второй раз он страстно сжимал Донну в объятьях, силой своих поцелуев стараясь заставить её остаться в Америке. Наутро он покидал эту квартиру злым, расстроенным и невероятно опустошенным. Но сейчас он переступал порог этой спальни на руках с собственным сыном и абсолютно не представлял, что же будет утром или хотя бы через пару часов. Он всматривался в лицо спящего мальчика, абсолютно не в состоянии успокоить тот хаос, что творился в его голове. Почему-то голос юриста, орущий на полную громкость что-то о нарушении родительских прав и прав опеки, слишком быстро заткнулся, и теперь смирно помалкивал, оставляя в голове звенящую тишину. Харви привык прятаться за этой маской лучшего адвоката, его эмоции были надежно заперты в банковской ячейке, доступ к которой имела только Донна. Она стояла на пороге, рассматривая спящего сына и мужчину, которого когда-то любила. Любила настолько, что почти перестала отделять его интересы от своих. Но всякая любовь приносит боль, и Донна научилась жить с глухой, тянущей болью где-то в районе сердца, перестав даже вспоминать о том, что является её причиной. Харви стоял рядом с кроватью, засунув руки в карманы и нервно перекатываясь с пятки на носки. Он нервничал, переживал и впервые не знал, как поступить. Донна позволила себе пару минут просто полюбоваться его силуэтом на фоне окна, отмечая и то, что он похудел, и новую стрижку, и то, что он до сих пор носит часы, которые выбрала для него когда-то именно она. - Я раздену его, и мы сможем поговорить, если хочешь, - тихий голос Донны, больше похожий на нежный шепот, вырвал Харви из раздумий, которые грозили свести его с ума. Он не знал, сможет ли что-то сказать, он даже не имел понятия о чем стоит говорить. Но предложение Донны позволило сбежать из комнаты, в которой ему по-прежнему было тяжело даже дышать одним с ней воздухом, и он им воспользовался. Когда Донна вернулась в гостиную, на журнальном столике стояли две чашки кофе, а Харви сидел на диване, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Пиджак валялся на подлокотнике, и женщина автоматически взяла его, чтобы повесить. Пройдя на кухню, она достала из холодильника апельсиновый сок и, налив его в стакан, вернулась в гостиную. Заметив вопросительно выгнутую бровь Харви, она проговорила: - Мне нельзя кофе. Врачи категорически запретили во время беременности кофе в любом виде. Наверное, это самое тяжелое в этом положении. - Когда должна родиться малышка? – спросил Харви, наблюдая за тем, как Донна усаживается на диван и привычным, успокаивающим движением поглаживает живот. - Через три месяца, если удастся доходить срок, - ответила женщина, делая очередной глоток сока. Прохладная жидкость стекала по горлу, почему-то не даря, а отнимая крохотные крупицы спокойствия. С каждым глотком, что она делала, все эмоции, столь долго контролируемые и тщательно скрываемые, прорывались наружу. С каждой каплей насыщенного нектара со вкусом ароматного тропического фрукта, Донна осознавала, что истерика, приближение которой она и не заметила, грозит смыть её в своем водовороте. Как-то нервно и прерывисто вздохнув, она поставила стакан на стол, отмечая внезапно начавшие дрожать руки. - Что ты хочешь, Харви? – вновь стараясь взять контроль над собой, спросила женщина. - А чего я должен хотеть, Донна? – Харви нервно развернулся к ней, стараясь поймать зрительный контакт, но Донна смотрела в пустоту. – Я только несколько часов назад узнал, что у меня есть сын, которому уже больше четырех лет. У него был другой отец, которого он потерял, а я для него даже не знакомый. Если честно, я в ужасе. В шоке. Я просто в панике и не знаю, что должен делать или говорить. Он резко вскочил и начал расхаживать по небольшой гостиной, явно не годной для выплеска той энергии, что бурлила в нем. Донна наблюдала за движениями его ног в идеально сидящих брюках и медленно считала про себя шаги. Раз, два, три, поворот. Раз, два, три, и снова поворот. Харви резко остановился, наконец, решаясь задать вопрос, который мучил его, терзал изнутри, резал на куски каждый божий день: - Почему? - Почему я улетела или почему не сказала о ребенке? – уточнила Донна, чувствуя, что её эмоциональная пустота снова вернулась к ней, избавляя от необходимости чувствовать боль. - И то, и другое, - нетерпеливо махнул рукой Харви, снова садясь на диван и всматриваясь в полные какого-то ненормального спокойствия глаза Донны. - Я уехала, потому что должна была рассказать о случившемся Стефану. И, может быть, это было глупо, но я надеялась, что ты меня остановишь. Я была разочарована тем, что ты так и не сказал, что хочешь, чтобы я осталась, потому что значу для тебя нечто большее, чем друг или секретарь. И в тайне я надеялась, что ты приедешь в аэропорт или прилетишь в Лондон и докажешь, что я важна для тебя, - зеленые глаза смотрели в пустоту, не в силах встретиться с теплыми карими омутами, которые так часто она видела во сне. И только это рассматривание стекающих по краю стакана капелек влаги позволяло не сорваться в бездну. – Когда я узнала, что беременна, я все еще верила, что однажды ты позвонишь. Но чем ближе был день свадьбы, тем меньше веры мне оставалось. За несколько минут до начала церемонии, я позвонила тебе сама. Я готова была сбежать с собственной свадьбы, если бы ты попросил меня об этом. Но ты не ответил, и я вышла замуж за человека, который действительно любил меня. Две слезинки прокатились по бледным щекам, покрытым редкой, почти незаметной россыпью веснушек. Донна резко поднесла руку ко рту, закусывая кожу ладони, чтобы не завыть в голос. Она резко зажмурила глаза, стараясь отогнать эту череду видений, в которых смешались образы Харви и Стефана – двух мужчин, которых она любила и из-за которых терпела столько боли. Харви, увидев состояние Донны, резко подскочил к ней, аккуратно обнимая за плечи и прижимая к своей груди. Он никогда бы не отважился бы на такой жест по отношению к кому-то другому, но сейчас прижать Донну к груди, шепча ей на ухо что-то банальное, но жизненно важное, поглаживая по волосам, забранным в строгий узел, и покачивая из стороны в сторону, словно младенца, было так правильно, так естественно, что он даже не задумался о своем поступке. Донна уперлась лбом в мужское плечо и разрыдалась, словно сбрасывая все напряжение, что накопилось в ней за две недели с момента аварии. Она снова и снова прокручивала в голове те события, наконец, находя в себе силы облачить их в слова. Её сбивчивый, прерываемый всхлипами рассказ, обжигал Харви, выворачивал его душу, но он не прерывал Донну, впервые на своей памяти оказывая кому-то столь человеческую поддержку. Постепенно женщина успокаивалась, приходя в себя, но Харви никак не мог найти в себе силы выпустить её из объятий. Пересев на самый край дивана, он уложил Донну так, чтобы её голова оказалась у него на коленях. Заслышав её спокойное, размеренной дыхание, он положил одну руку на её живот, мгновенно почувствовав ответный удар. Это ощущение, настолько заворожило его, что он задержал дыхание, не в силах противиться желанию почувствовать неясный толчок еще раз. - Ты ей понравился, - тихо проговорила Донна, не открывая глаз. - Я всегда нравлюсь девушкам, - с улыбкой ответил Харви и, наклонившись, поцеловал лежащую на его коленях женщину в лоб. – Поспи. Я никуда не уйду. - Спасибо, - пробормотала Донна, погружаясь в царство Морфея. Впервые за последние две недели она спала без кошмаров.