А нас просто не было...

Статус главы: переписана. Под настроение: Transfiguration — Hillsong Worship. Гермиона неторопливо открыла глаза, но тут же зажмурилась от того, что комната была залита непростительно ярким светом. Окна, окна! Кто открыл шторы! Грейнджер заёрзала и, недолго думая, зарылась в одеяло с головой. Не было никакого желания вставать. В голове приятно звенело, и, на удивление, не было ни одной мысли. Это только поначалу. Постепенно скидывая дрему, мозг заработал в штатном режиме. Так. Уроки на сегодня отменялись: предстоял день отъезда. Чемодан был готов ещё вчера утром, чтобы не пришлось собираться в спешке после бала. На первую неделю рождественских каникул добродушное рыжее семейство, вновь не изменяя сложившейся традиции, пригласило девушку к себе, поэтому не было причин беспокоиться о том, как после добраться до дома (мисс Грейнджер на дух не переносила маггловское такси). Гермиона повернула голову и уткнулась лицом в подушку. После бала. Что было после бала? В Большом зале под потолком празднично горели свечи. Длинные лавки были убраны за ненадобностью, а столы, сдвинутые ближе к стенам, как всегда, ломились от количества блюд, что наготовили сердобольные эльфы. Гермиона не спеша пробиралась через толпу учеников к столу с напитками. От такого скопища народа в помещении было нечем дышать. Призванное по такому случаю заклинание свежего воздуха справлялось из рук вон плохо. Хотелось сбежать. — Грейнджер, ты куда пропала? — услышала гриффиндорка знакомый голос над самым ухом. Кто-то незаметно подкрался к ней сзади. — Фред. — Ты решила поскорее удрать от меня, маленькая обманщица. Но помнишь, ты поклялась провести со мной весь вечер? — Отнюдь. Фред, я устала, — Гермиона постаралась придать своему голосу как можно больше обречённости. — Я, пожалуй, пойду к себе. Гриффиндорка опустила взгляд. Смотреть в глаза Уизли было невыносимо. Он мог сразу же раскрыть её неумелую ложь. — Эй, Грейнджер, не смешно, — голос волшебника был насквозь пропитан обиженно-сердитой интонацией. Мы забыли тот разговор, помнишь? Аккуратно коснувшись её подбородка средним и указательным пальцами, Фред всё-таки заставил гриффиндорку поднять голову. Та свела брови к переносице, но было не похоже, что она рассердилась. Он с минуту внимательно вглядывался в её лицо, а потом схватил за руку и стремительно направился прочь из зала. Они ловко лавировали между группами учеников, и по мере отдаления от места проведения празднества людей становилось все меньше. Свернув в небольшой коридор, а затем еще в один, они наконец-то остановились. Музыка, доносившаяся из Большого зала, здесь была практически неслышна. — Вот теперь давай поговорим, Грейнджер. В воздухе повисла тишина. Они стояли возле окна. Ночь была лунная, ясная. — Грейнджер. Так мягко и призрачно падал лунный свет на каменный пол коридора. Так глубоко и настойчиво звучало это его 'Грейнджер'. И всё было так же просто. — Мы же друзья, Гермиона. «О Мерлин, что он хочет от меня услышать? И какого чёрта эта фраза прозвучала как вопрос?» — Друзья, Фред. Всё хорошо. Уизли склонился чуть ниже, облокотившись правой рукой о стену. Из Большого зала послышалось дружное улюлюканье и громкие аплодисменты. — Точно? Вот опять этот голос. В нём нескрываемое беспокойство. Тихо-тихо. Глаза! Твои глаза. И этот огонёк, что озорно пляшет в голубых радужках. Ты играешь? Гермиона вконец проснулась. Оставаться в постели более не было смысла, но вставать по-прежнему не хотелось. От вороха мыслей голова стала тяжёлой, не осталось и следа от былой легкости. Не давал ей покоя и тот его взгляд. Спустившись на завтрак, гриффиндорка сразу же заприметила того, кто занимал все ее мысли с самого пробуждения. Присев поодаль, она вновь невольно погрузилась в себя. Фред. Знала ли она его? Как хотелось усмехнуться и сказать: «Да, а как может быть иначе?». Вновь и вновь оборачиваясь в прошлое и выуживая из памяти все те частицы её жизни, которые так или иначе можно было связать с этим Уизли, Гермиона понимала, что дело обстоит как раз-таки наоборот. Грейнджер всегда полагала, что знала о братьях Рона, о близнецах в частности, достаточно. Являлось ли это "достаточно" действительно таковым? Гриффиндорка уверяла себя, что знала необходимый для общения минимум, который ограничивался сухими фактами с чужих слов. Этого вполне хватало, чтобы чувствовать себя комфортно во время мимолётной личной беседы и не лезть в частную жизнь. Она и не лезла. — Мы же друзья, Гермиона. — Друзья, Фред. — Ты что-то сказала, Гермиона? — вдруг неожиданно отозвался Гарри, сидящий за столом напротив. Мерлиновы подштанники, она сказала это вслух. Держи язык за зубами, Грейнджер. Во имя Годрика, только молчи. — Нет, ничего. Просто вспоминаю рецепт зелья. Прозвучало явно неубедительно, но Поттер не обратил на это никакого внимания. Это же Гермиона, она всегда что-нибудь да повторяет. — Уизли. — Грейнджер. И это всё? Как сухо и формально выглядит со стороны. Поезд отходил ровно в полдень. Забравшись в знакомое купе в начале вагона, гриффиндорка пустым взглядом уставилась в окно. Мальчишки мирно переговаривались, изредка по очереди что-то громко восклицая. Гермиона на мгновение устыдилась, ведь в последнее время она всё чаще и чаще оставалась просто вольной слушательницей, нежели активным участником их беседы. Ради справедливости стоит отметить, что это оказалось не менее занятно. Она была свидетельницей жарких споров и тихих бесед, одиноких пересказов и выдуманных баек. Открыв прелесть своего молчаливого присутствия, волшебница раз за разом прибегала к нему. Так было удобнее. Мерное покачивание на рельсах и тихая речь, будто предательски сговорившись, настойчиво обволакивали сознание гриффиндорки серой дымкой. Грейнджер медленно проваливалась в сон, не противясь ему. Огонь. Густая завеса дыма. Размытые, размытые пятна предметов. Не слышно голосов, только шепчущий шорох. Очень холодно, темно и страшно. И липкий страх этот ощутимо, почти физически касается самого сердца. Горит. Крыша, окна, верхние комнаты — все в огне. Языки пламени проворно лижут входную дверь. Яркое красное зарево уже широко расползлось по ночному небу и теперь так любовно освещает догорающие руины. Гермиона знает, чем они были, но вспомнить во сне никак не удается. Она, кажется, готова упасть. Ноги подкашиваются, дрожью полнится каждая клетка. Гермиона нервно сжимает пальцы, до боли, до омерзительно-тянущего жжения под ногтями. Разжать бы руки, ускользнуть от мучительного спазма. Нет, она не ведает, что делает. Гриффиндорка видит перед собой лишь горящую груду дерева, обвалившуюся крышу, мелкие вспышки и тихие уханья, будто звук лопающихся мыльных пузырей. Боже, почему никто не подойдет к ней, не уведет оттуда, не закроет ладонями её глаза? Что же это? Слёз нет, но лицо Гермионы исказилось: опустились уголки рта, сдвинулись брови, образовав тёмную складку кожи. Тяжелое дыхание теперь птицей рвалось из легких, терзало гортань, сдавливо силками грудь. Тихо спускались сумерки.