Часть 23
29 июля 2017 г., 03:29
Под настроение: Charlie Puth — River.
… верю в себя.
— Нет.
Это четкое «нет» раздалось предельно громко и звучало даже дерзко. Гермиона неожиданно дёрнулась.
— Иди к чёрту, Уизли. Слишком быстро. Я же не давала тебе повода. Что за чёрт, — сказала она, и слова её отчего-то пропитались странным шипением.
Нахмурилась и отвернулась. Потом же и вовсе отошла обратно к окну, оставив Фреда теряться в естественном недоумении.
Да как же это. Тихо-тихо, Грейнджер. Тихонечко. Он ведь даже тебе не нравится. Или не нравился. Вот засада. Гадость какая-то выходит.
Гермиона упёрлась руками в холодный подоконник и, опустив голову, медленно стала вдыхать. Ночь и правда стояла чудная. Дышать и не надышаться.
— Так, ладно. Я бы с тобой поспорил, но споры есть по твоей части, — Уизли не шутил и даже не надсмехался. Привычкой выработанный тембр голоса был таков, что чтобы он ни говорил, серьёзно ли или нет, выходило полушутливо, будто бы двусмысленно или же с издёвкой, со вторым дном. — Забыли, если хочешь.
— Фред, ты прости, но у меня принципы, — на выдохе выпалила Гермиона, щёки которой почему-то все еще ярко краснели. — Я не знаю, когда это началось.
— Что именно началось? — спросил Фред.
Грейнджер зачем-то обернулась.
Зачем, зачем, глупая?
Это непроизвольное движение опять развернуло её к нему.
Что, правда-то, началось? Что ты перестала не бояться смотреть ему в глаза? Привыкла думать о нём чуть чаще, чуть лучше? Чуть дольше останавливать взгляд на его вещах? Признайся уже, что-то да началось. Не было это любовью. Да, и сильным этот комок в груди не был, но он настойчиво требовал вдруг шанса на жизнь.
Не хочу.
Не хочешь? А кто, Грейнджер, на прошлой неделе, Грейнджер, в этой жуткой суматохе опять поддался своим эмоциям, Грейнджер? Ехидно и очень метко.
Очень некстати вспомнился ей тот единственный раз, когда в одиночестве ночной гостиной она сгребла в руки шерстяной свитер Уизли и, слава богам, просидев с ним в обнимку, вдыхая приятный его аромат и перебирая аккуратные узлы ниток тихими движениями пальцев, осталась незамеченной. Везение, чистое везение.
Не могла же она это делать намеренно? Она вовсе и не хотела, была целиком и полностью уверена, что не желала.
И сейчас ей не хочется.
— Да чего же ты, мой друг, скажи, не хочешь? — голос Фреда отозвался отчётливым гулом в её мыслях. — Я не настаиваю на том, чтобы ты меня хотела.
— О Фред! Это несправедливо, — цокнула языком Гермиона.
— Но это только пока, — не сдавался близнец.
— Да я про другое. Ты не священник, а я не собираюсь исповедоваться прямо сейчас.
— Я тоже, — вызовом прозвучала ответная реплика.
Это какое-то издевательство. Масса издевательств. Масса массовых издевательств.
— Прекрасно.
— Хорошо, — поддакнула она.
Они потом поговорят. Она потом все спросит. Почему же не сейчас?
— Фред, ты же не влюблён? Я имею в виду, это ведь несерьёзно? — неожиданно в воздухе повис вопрос, ещё один, а за ними короткое, но полное мысленной работы и чуткого испуга молчание. — И то, что ты сказал мне тогда.
— Нет, что ты, — сказал Уизли, и не было похоже, что он даже на толику смутился. — В кого?
— Да я так просто спросила.
Гермиона вдруг замялась. Глупо вышло.
Вот они уже минут десять переговариваются, перекидываясь фразам и оправданиями, а ситуация прозрачнее не стала. И вот уже те же десять минут у Гермионы складывалось такое впечатление, что Уизли передал штурвал именно ей, Гермионе, и настойчиво показательно даже не старается ей помочь. Он будто все уже для себя решил и в этой своей вальяжной манере просто наблюдает.
— Так. Давай-ка уясним, — довольно бодро начала гриффиндорка, но вновь стушевалась, дрогнув голосом. — Я в тебя не влюблена, и ты, соответственно, тоже в меня не влюблён. Это просто возрастное. Да, именно так.
— А хотела бы? — не с того очередной неудобный вопрос.
Что за допрос?
— Что, прости? — сказала Гермиона.
Глаза его сверкали ярко, так ярко, что не было сил отвести от них взгляд. Такой неподдельный интерес был в них, скупое выжидание лучшего момента. Голубой цвет был очень к лицу Уизли, стоило это признать.
Это какая-то игра, не так ли?
— Это сущая бессмыслица, Фред. Как воду в ступе толочь, — её голос звучал приглушённо.
Фред ещё какое-то мгновение просто смотрел на гриффиндорку, но потом произошла смена действий: хмыкнул, сунул руки в карманы брюк, приподнял подбородок и чуть приблизился.
— Конечно, ты не влюблена в меня сейчас. Я это знаю, — он отвесил ей поклон головой.
Опять быстрая смена действий. Будто в театре, где роли репетировались уже сотый раз до тупого изнеможения. Нежный поцелуй в шею, в ключицу, опять в шею, редкое и осторожное дыхание, не стремящееся навредить несчастливым образом.
Тихо-тихо. Тихонечко.
В голове у Грейнджер уже не было тумана, того тумана, который так неудачно мешал ей выразить себя и свое сомнение. Она хорошо осознавала, кто она, где она и кто этот человек перед ней. Всё осознавалось и было наверняка на своих местах.
— Вот теперь ты сомневаешься. Это ли не первый тревожный звоночек твоему душевному спокойствию? — шептал Фред, переходя чуть выше и целуя краешек скулы. — И да, ты не влюблена в меня совершенно. Что за вздор.
Ну, нет же.
В конце концов поцеловав ее строгий лоб, Уизли отстранился. Все такой же пересмешник.
— Я влюблен в тебя не больше, чем ты в меня, Грейнджер. Хорошо, возможно, я чуть больше, — его слова прозвучали чересчур торжественно. — Это чистейшая правда, но что-то есть, согласна? И мне это нравится до мурашек.
Гермиона была взбудоражена.
Давай же, глупая.
— Ты прав. Ты во всем прав, — проговорила с трепетом гриффиндорка. Все отчего-то было ясно. — Мы что-то начали. Не стану я отрицать.
Она была в тот момент действительно очень мила. Все в ней было тёплое: тёплые щечки, тёплые глаза, тёплые красивые губы, даже брови и веснушки выглядели тёплыми. Может, это был лишь свет кухонной лампы, так ловко отражавшийся на всей её фигурке; может, лишь иллюзия, обман зрения. Тогда Фреду очень хотелось целовать её. Жёстко, грубо, а потом вновь, как раньше, нежностно и трепетно, но так, чтобы отдать ей все, что скопилось в груди по отношению к ней же, к этой глупейшей всезнайке, маленькой дурочке Грейнджер с гриффиндорского факультета; так, чтобы она все окончательно поняла. Но теперь она была тревожна от своих мыслей, поэтому они расстались в скором времени и каждый ушел к себе.
Поговорить им на следующий день не удастся, потому что рано утром миссис Уизли ушлёт близнецов к Перси, и вернутся они уже поздно вечером, прокравшись в свою спальню тайком и чуть нетрезвые от нескольких пар бутылок усовершенствованного, по их словам, сливочного пива. Молли устроит близнецам войну, но они ее умаслят, и ее гнев сойдет на милость. Рождественские каникулы в Норе пройдут, как всегда, шумно и весело.
