А нас просто не было...

Под настроение: entme — the world is too cold to all of us. За окном было уже далеко за полночь, но в гриффиндорской гостиной все еще не воцарился привычный в это время покой. Свет был практически затушен, оставался лишь свет от камина, но тот не имел сил и возможности показать ясно, как днём, лица присутствующих. В этот самый момент заговорщики молчали, и слышен был только кроткий треск поленьев, облизываемых мерным пламенем огня. А общество собралось интересное: интересно было то, что все они сидели на полу и тогда кратко переглядывались. Близнецы сидели ближе всех к огню, поэтому их веснушчатые лица были видны в полутемной комнате лучше всех. Им было всего семнадцать тогда, но выглядели оба много старше, но более всего опять же Фред. Он, как всегда, держал себя в шутливом тоне, но по нему было заметно, что он чем-то слегка заинтригован. Нетерпеливое задорство показывалось в нём, когда он в темноте старался разглядеть, выловить лицо Грейнджер, сидевшей весьма далеко от него. Гермиона сидела, как и все, на полу между Роном, что был справа и неловко вздрагивал, когда в процессе игры смеющаяся до краски на лице гриффиндорка порывисто наклонялась к нему, и Джорджем, который довольно беспечно облокотился спиной о диван, выглядел расслабленным, и, можно было предположить, ход всего происходящего совершенно его не беспокоил. Тут же сидели Гарри, Джинни, Анджелина, Дин, и дальше всех от Гермионы и ближе всех к Фреду сидела Кэти. Ох, бедняжка Кэти. Был ли это круг или какая другая геометрическая фигура, но каждый устроился для своего удобства так, что видел всех остальных. Играли в «судьбу», потягивали сливочное пиво. В центре этого ломанного не то круга, не то пожёванного овала лежала похудевшая колода карт. У всех гриффиндорцев на руках также лежали карты. Игра была старая и, разумеется, маггловская, ведь и карты были самые обыкновенные. Последним ведущим был Дин. Заранее написанные бумажки с желаниями находились в чье-то футболке, собранной таким образом, что получался мешочек. — Так. У кого на руках эта карта, — интригующе протянул гриффиндорец и назвал карту. — Этот человек… … целует Грейнджер. Сама Грейнджер вздрогнула. Что за очередная гадость? Что за фетиш такой? — Да вам что, пять? Это шутка такая? — сказала Гермиона, на лице которой еще играла радость. Вот так интересно получается, правда? Фред хмыкнул. Весёлость его, разросшаяся было, когда бедный Рон, надышавшись гелия из шарика, рассказывал стихотворение про лилового барашка и признавался в любви подушке, вдруг подогрелась ещё больше. Он, Фред, не писал такого на той чёртовой бумажке с желанием. — А чья это карта? На мгновение все замолкли. Гермиона беспокойным взглядом оглянула всех гриффиндорцев. — Моя. Голос Джорджа с левой стороны. Грейнджер оглянулась и встретила те же знакомые глаза, но с более яркими крапинками, не такими, как у Фреда. Вспомнился отчего-то вдруг тот их разговор в коридоре и тот его скучающий взгляд. И потом, это всё так некстати. Нет, Джордж, пожалуйста. Джордж продолжал смотреть на неё. Выжидающий взгляд остановился на её губах. — Хочешь, я не буду? — сказал он так тихо, что вышло практически беззвучно, но она прочла это по его губам. Пожалуйста. Он её понял и усмехнулся так же, как его близнец, но как-то горько. — Нет, извините, уже не моя, — выдал вдруг гриффиндорец, обращаясь уже к кому-то другому, но не к Гермионе. Клочки-обрывки карты полетели через плечо на пол. Джордж, не дожидаясь комментариев, раскланялся с друзьями и ушёл наверх к себе. У Гермионы было мерзко на сердце. Стоит, наверняка, пояснить эту их маленькую практически пантомиму. Случилось это три дня назад. Они вновь встретились в том коридоре. Гермиона не спеша брела, уставившись себе под ноги и сложив руки на груди. Было довольно зябко. Уже знакомый сквозняк шумел гулко где-то там, за спиной, пробирало до мурашек. — Здравствуй, Миона. Джордж возник перед ней как из-под земли. — Джордж, — она кивнула ему головой. — Гермиона, постой. Гриффиндорка остановилась и на секунду оторопела. Что-то мучилось в нем, в этом человеке, это было ясно; переворачивалось и укладывалось вновь. Его черты, вся его фигура показались ей вдруг заметно печальными и удрученными. — Эй, Джордж, ты чего? — спросила Грейнджер, подходя к Уизли ближе и дотрагиваясь до предплечья. — Ты знаешь, Грейнджер, что я твой друг, — напряжённо выдохнул Джордж. Гермиона робко улыбнулась уголками губ, но тотчас стушевалась, поняв, что это вовсе не время для улыбки. Совершенно точно можно было сказать, что она все это знала, признавала и принимала его дружбу с недавнего времени. Джордж был с ней очень мил последние месяцы, не дразнил, чем, что скрывать, умело злоупотреблял его брат. Он не ходил за ней по пятам, конечно же, нет, но привязан был сильно, это она не могла не заметить. Гермиона даже иногда предполагала, что Джордж в неё влюблён. Эти предположения вытекали не из мелочного самолюбия и себялюбивой гордости, это было вовсе не так, но Гермиона не могла не вспомнить тот факт из науки, что часто близнецы, эмоционально крепко связанные между собой, выбирают одних и тех же людей в качестве объекта своих чувств. И чем больше она об этом думала, тем сильнее старалась хоть как-то это опровергнуть. Джордж во всём отличался от Фреда, это Гермиона знала точно. Сдвиг в отношениях гриффиндорки и старшего близнеца нисколько не сказался на общении братьев: они стали очень охотно проводить свое свободное время вместе с Грейнджер. Происходило подобное часто, и Гермиона была рада и этому Уизли, оказавшемуся весьма интересным объектом для наблюдения. Да, чисто из житейского интереса гриффиндорка часто следила глазами за Джорджем, и ей это доставляло некую долю удовольствие в их дружбе. Большую часть времени он был спокоен, иногда шутил, иногда был увлеченно занят каким-то своим делом, тихо переговаривался с Фредом и делал пометки на листах красным, худо заточенным карандашом. Он был другим, но его бы Гермиона не променяла, ведь не могла же она отказать себе в такой милой симпатии. — Знаю, Джордж, — последовал её ответ. — Что-то случилось? — Грейнджер, послушай, что я тебе сейчас скажу, — начал он, видимо, тяжело собираясь с мыслями. — Не верь тому, что тебе станут говорить. Слухи ли, сплетни ли — это не так важно. Не верь даже собственным ушам и глазам. Ты знаешь, чего ты хочешь и что тебе нужно, только, возможно, ты еще не призналась в этом даже себе, но я уверен, ты знаешь ответ на вопрос. Он ухмыльнулся, и опять в этой ухмылке просквозила горечь. Джордж знакомым и уже привычным жестом заправил этот ее непослушный завиток волос за ухо и на мгновение задержал руку возле лица Грейнджер. — Как всегда, знала ответы на все вопросы. Ты всегда все знала, всезнайка-зазнайка Грейнджер, правда? Сейчас я даже готов обвинить тебя в том, будто ты знала, что случится в конечном итоге. Нежно проведя пальцами по щеке, Джордж опустил руку и, подмигнув на прощание, пошёл прочь. Сейчас же Гермиона находилась в состоянии редчайшей разбитости: а ведь он хотел ее поцеловать. Хотел, это понятно. Справедливости ради сказать, она была в данный момент отчего-то зла на Фреда. — Наверное, устал. Сегодня тренировка была действительно изнуряющая, — заключил оставшийся в гостиной близнец, бросив на угнетённую гриффиндорку очередной непонятный, но совсем не обвиняющий взгляд. Продолжили играть. Дин предложил чуть изменить правила, и таким образом в испытание «судьбой» официально принимали участие уже двое. Очередное испытание выпало на долю Фред и Кэти. Грейнджер с отчаянием поняла, что к такому её судьба точно не готовила и даже заранее не извещала о подобного рода вещах, но, с другой стороны, Фред и она, Гермиона, никогда более с того вечера в Норе в канун Рождества не заговаривали о своих симпатиях, поэтому тут и дела вовсе никакого не было. Их испытанием были глупые детские шарады. Что за нелепость? Гермиона решила, что лучшим исходом для неё будет просто понаблюдать за поведением Уизли. Никто никогда и никого ни к чему не обязывал: они просто поспешили отметить, что между ними что-то назревало, что-то большее, но совсем не обязательно осуществимое.