А нас просто не было...

Под настроение: Charlie Puth — Does it feel. Это была какая-то насмешка или очередная плоская шутка, которой любят пользоваться в своих бульварных романах среднестатистические писаки. Не новый, но проверенный временем поворот сюжета, пользующийся популярностью среди популяции порядочных домохозяек; трюк, уловка маггловского романа о женской любви, на которую так предсказуемо клюют почтеннейшие жены судий, чиновников и прочих неудачников, бросивших жизнь своих половин на самотёк. Возмутительнейшая чепуха. Все это Гермиона когда-то читала, но сейчас и поверить не могла, что подобный набивший оскомину сюжетный фокус происходит с ней, очень-очень близко и очень-очень рядом. Началось это с безобиднейшей, по своей сути, игры в шарады, а дальше — хуже. Гермиона уже поднялась с пола и премило устроилась с ногами на диване с мягкой подушкой на коленях, и, как все остальные, смотрела на разворачивающееся перед ними действие. Картина была самая простая: появился Фред, весь вид которого был действительно торжественный, за ним, мягко ступая по ковру, вышла Кэти Белл. Она ловко уселась на подлокотник кресла, и заметно было, что гриффиндорка дожидалась чего-то. Чего же они ждут? Тогда Гермиона еще не могла сказать, что ей все это в корне не нравилось: напротив, хотелось этого, жадно хотелось увидеть, что эти двое собираются делать. Ну, давай же. Хоть кто-нибудь. Гадкое ощущение есть предчувствие нехорошего. Тут же Грейнджер зазнобило: стало как-то холодно и неуютно отчего-то. Может, от этого брошенного Фреду игривого чужого женского взгляда, но может, и от того, как Уизли принял этот взгляд. Уизли подошёл к девушке чуть-чуть ближе, и через минуту та уже обнимала его так, будто они и правда не виделись уже очень давно. Кэти, обхватив Фреда за плечи, делала вид, что она о чём-то ему старательно и эмоционально рассказывает. Он же, в свою очередь, держа её крепко за талию, внимательно слушал и смотрел на неё глазами, полными такой нежности и заботы, что Гермионе, будучи зрительницей, стало даже завидно. — Влюблённые, — начала отгадывать Джинни. — Свидание, — сказала Анджелина. Действия шли своим чередом. Первые волнения Кэти, а точнее сказать, той девушки, роль которой она играла, улеглись, но вот Уизли достал что-то откуда-то из-за спины и неожиданно опустился на одно колено. Кэти притворно вскрикнула от радости и прикрыла рот ладошкой, видимо, не в силах сдержать своего волнения. Но что ей, Гермионе, которая смотрела на это все со стороны, было за дело до этой гриффиндорки. Грейнджер замечала тогда лишь его, такого рыжего и кажущегося отчего-то смущенным, но таким же уверенным, как и всегда. Фред, однако, не выглядел нелепо или жалко в этом образе просителя руки и сердца, ему это всё очень даже шло. Паясничество было в его крови, в его стиле. Кэти яростно закивала головой, выражая истинное согласие, и вновь оказалась в объятиях близнеца. А потом, неожиданно для всех, она потянулась и губами коснулась губ Уизли, оторопевшего первую секунду, но, однако, почти сразу же ответившего на поцелуй. Ответ-разгадка шарады был уже минуты две как найден, но никто не осмелился высказать его вслух. Джинни многозначительно и одновременно хитро переглянулась с Гарри, потом повернулась к Анджелине, такой же удивленной, как и она. — Гермиона, — прошептала вдруг младшая Уизли. — Между этими двумя что-то есть, ты не знаешь? — Предложение, — произнесла Гермиона громко, сама не ожидая от себя такой смелости и вызвав этим у Джинни, чей вопрос остался неудовлетворённым, тихое «ой». — Это ответ. Всеобщее внимание тут же переключилось. Фред отстранился от явно млевшей от поцелуя Кэти и удивлённо посмотрел на Гермиону. Что это он так смотрит? — Грейнджер, нельзя же так момент портить, — последовала его реплика. Было похоже, что та, к которой он сейчас обращался, сгримасничала, как-то по-особенному, по-грейнджеровски подняв брови. — Извини, я не заметила, что между вами двумя "что-то" происходит, — столько непонятно откуда взявшейся кислоты было в этом тоне. — Уже второй час. Всем доброй ночи. Гермиона стремительными шагами направилась к лестнице, но никто её и не останавливал. Он дразнит её. Дразнит намеренно, как маленького ребёнка дразнят конфеткой. И это невероятно злило, злило до скрежета зубов, а его, по всей видимости, это забавляло. Она, будучи полной дурой на тот момент, почти призналась в своей небезразличности и неравнодушию к нему. Слава Мерлину, не сказала прямо, не дала повода для искажённых цитат в будущем. Досадуй теперь, Грейнджер. Досадуй на то, что дала Уизли (вы только подумайте) причину глумиться над собой. Ночью Гермиона спала плохо: где-то рядом, в этой же комнате, в своей кровати, ворочалась Парвати и порой тихо всхлипывала. Что за очередное горе? Кто кого на этот раз бросил, обидел, разозлил? Грейнджер обречённо выдохнула. Не судьба заснуть сегодня, но завтра воскресенье, и она, Гермиона, выспится. А спать она будет до обеда, будьте уверены. — Парвати, что случилось? Пришлось встать с постели и сесть на кровать к страдалице, а потом ещё два часа слушать исповедь, приправленную преувеличенными горестями и переживаниями, содержащую в себе к тому же элементы былины и старинной баллады. В эти два часа Грейнджер сама не верила, что говорила. Через какое-то время с переменным успехом печальная дева стала поддаваться, и вскоре её стало морить в сон. — Парвати, я уверена, что все наладится. Все, что ни делается, все к самому лучшему, поверь, — таким образом гриффиндорка заключила свою проповедь и, подоткнув той одеяло, будто маленькой, замолчала. В голове звенело от этих многочисленных слов утешения, что становилось дико и тошно. — Гермиона… — робко позвала в последний раз уже сонная Парвати, не открывая глаз. — Ты будь с ним терпимее. Фред, он болтает, шутит, но он, как кот, уже пригрелся у твоих ног. И она затихла. Откуда ей известно? Не школа, а рассадник сплетни. Грейнджер стащила со стула свой халат и вышла в гостиную. И вот она опять здесь. Помнится, ей уже приходилось так выползать в ночи, но закончилась та вылазка более чем странно. Господи, как она устала. Все эти страсти, хоть и не собственные, измучили её. Эта её лёгкая восприимчивость уже до добра не доводит. В комнате было пусто и по-зимнему прохладно. Камин давно потух, другого источника света здесь не было, но за окнами уже начинало светать. Белела, тускнела ночь, но ещё не уходила. Гермиона села на диван. Так хорошо. Такая дорогая тишина того отрезка времени между ночью и надвигающимся утром ей нравилась. Зашуршали близкие шаги. Гриффиндорка не открывала глаз, а продолжала сидеть истуканом. Уйдут. Старый диван чуть просел под тяжестью второго тела. Кто-то заворочался, а через минуту чья-то голова мягко опустилась на ее колени. — Чудная пижамка, Грейнджер. Где брала? Пришлось поднять отяжелевшие веки. — Джордж. Гермиона даже несколько обрадовалась этому тайному гостю. Уизли лежал на спине, сложив руки на животе и прикрыв глаза. Было видно, как веки его мелко трепетали, он был даже красив, но дышал гриффиндорец как-то уж очень неровно. Она провела рукой по рыжим волосам, вовсе не глядя. Пряди были короткие и очень мягкие. В ответ на оклик донеслось краткое глухое мычание. — Ничего. Мама подарила на День Рождения, — тихо сказала Гермиона, спрятав легкую улыбку, и глаза её вновь закрылись. — В твоём возрасте уже подумывают приобрести пару-тройку комплектов более кокетливого белья, не находишь? Он старался шутить, но мысли его уже путались. Возможно, это происходило из-за поднявшейся час назад температуры, но Джордж пока не думал об этом. Он думал о том, какие у неё мягкие колени. Завтра, всё завтра.