А нас просто не было...

Под настроение: Shakira feat. Nicky Jam — Perro Fiel. Не бывает постоянного счастья. Это что-то вроде аксиомы. Но отбросив практическую невозможность, представим теоретическую вероятность. Если быть совсем честным, то от объёма счастья, длительность которого константа, на человека нашло бы тупоумие, и образовалась бы нечувствительность к окружающей его действительности. А жизнь любого организма, как известно, заключается в его не всегда сверхчувствительной, но все же ответной реакции на боль, страх, на любое другое влияние среды. Раздражимость нервов необходима: она, как острая пища, пересолённое блюдо, вызывает у человека желание жизни, понимание возможного счастья и заставляет искать пути к нему, чтобы потом вновь из состояния покоя перейти к раздражимости. Иными словами, эмоциональная встряска так же обязательна, как самые естественные потребности. Всё это Гермиона Грейнджер знала. И сейчас явным раздражителем её самобытного строя жизни был Уизли. Всегда становится неловко, когда стараешься провести очевидные параллели. Но эти два месяца, до самого конца марта, гриффиндорка жила в этом раздражении каждый божий день. Ей хотелось маленького счастья в её до того скромной жизни. И Уизли давал ей это, давал с лихвой. В его манере держаться с ней было столько нового для Грейнджер, что она сама удивлялась, как ему это удается. Он не требовал постоянного её присутствия и сам, как это обыкновенно бывало до этого, пропадал где-то целыми вечерами. Это была их с Джорджем общая черта. Но когда появлялся, то задерживал гриффиндорку рядом с собой до глубокой ночи, смеясь, шутя, позволяя ей прятать веселую улыбку у себя на плече. Нужно признать, Фред был не скуп на чувства, но было заметно, что он часто в общении с ней сдерживает свой нрав. Она, Гермиона, когда-то в довольной категоричной и даже суровой форме заявила ему о своих принципах, и Фред не забыл, как ничего о ней не забывал. Было это в самом конце марта, в самых последних числах. Уизли поймал её в коридоре: он был один, ведь Джорджа все никак не выпускали из лазарета. И как это оказалось возможным заболеть разновидностью магической ветрянки, которой, к слову сказать, болеют только чистокровные волшебники в возрасте от трёх до пяти, в неполные восемнадцать? Фред хоть и навещал близнеца несколько раз в день, но остальную часть дня заметно без него тосковал: бывало, обернётся, а за спиной чужой, незнакомый человек. В такие вот моменты Гермионе тоже становилось не по себе, и она все думала о том, как эти двое крепко и навсегда связаны. — Добрый вечер, Миона, — со знакомыми игривыми нотками протянул Фред. — Не будь Джорджем, — уклончиво, но с улыбкой бросила Грейнджер и, несильно толкнув гриффиндорца в плечо, двинулась дальше по коридору. Её схватили в охапку со спины. Гермиона едва не вскрикнула, но время было позднее, и незачем было привлекать лишнее внимание. — Ах, Джорджем, несносная всезнайка. Разве Джорджу можно так? И Гермиона не успела увернуться от мягкого поцелуя. — Или так? — тихо сказал Фред, начиная целовать чуть настойчивее. Где-то у сердца отозвалось неприятным уколом. Боже, да не говори ты о нём. Гриффиндорке на мгновение стало стыдно за это, но всё тут же забылось, стоило только Фреду углубить поцелуй. Уизли целовал её уже не раз и, надо сказать, делал это на редкость умело. Помнится, когда-то давно он бросил ей фразу, что у неё, у Гермионы, «получается слабенько», из рук вон плохо. И отчего она это вспомнила сейчас? Может, оттого, что это была та единственная вещь, которую Грейнджер никак не могла взять в толк. Это есть неоперабельное неумение — и баста! — Фред, нам уже пора. Скоро пойдет Филч, — она наконец нашла в себе силы прервать поцелуй. Уизли как-то чересчур серьёзно на неё посмотрел. — Грейнджер, проведи со мной ночь, — произнёс вдруг он. Та нахмурилась, но близнец тут же добавил ухмыляясь: — Я не предложил тебе спать со мной, Миона. Ты сама об этом подумала, плохая девочка, — из его уст даже такая неприличность звучала неподобающе мило. — Когда я сказал «ночь», я имел в виду просто «ночь», время суток. Я не хочу расставаться сегодня с тобой. Грейнджер продолжала настойчиво молчать. У неё не было причин не верить Уизли, она его слишком давно знала. Они прошли пару коридоров и тихо проскользнули в нишу в стене. Гермиона с удивлением отметила, что это была та самая ниша, в которой ей пришлось когда-то прятаться от грозного завхоза под страхом неминуемого наказания. Фред открыл потайную дверь и, пропустив Гермиону вперед себя, так же тихо и осторожно её закрыл. Грейнджер вновь увидела ту лестницу, старую и ветхую, а на самом верху — уже знакомое окно. Войдя следом за Уизли в комнату, она с удивлением отметила, что та выглядела, несомненно, жилой. Все предметы в ней, когда-то уже виденные гриффиндоркой, были в точности такими же, что и полгода назад. Только вещей, принадлежавших близнецам, стало чуть больше: на спинку дивана небрежным образом был брошен свитер Джорджа (Гермиона это знала наверняка, у Фреда такого не было), и повсюду были книги. Многие были не дочитаны и лежали корешками вверх, некоторые, видимо, забытые, были крепко захлопнуты. — Вы сюда что, половину библиотеки перенесли? Перед камином всё по-прежнему стоял котёл, но сейчас он был совершенно пуст. — А что вы тогда варили, Фред? — ни с того ни с сего задала вопрос гриффиндорка. — Вы мне так и не дали дочитать рецепт. Уизли замешкался, но не смутился. Неужели ты и правда не знаешь? — Не занудничай, Гермиона. Варили, а потом не доварили. Это же было просто зелье. Ничего особенного. Грейнджер бросила на него чуть подозрительный взгляд, но никак не прокомментировала это. Потом они болтали, долго и много. Гермиона в своей жизни никогда так от души не смеялась, как в тот вечер, слушая рассказы из шумного детства близнецов. По словам Фреда, они были ещё той парочкой. Ощущение небывалой свободы и ясного осознания всего происходящего не покидало Гермиону. Ей нравилось смотреть на Фреда, следить за ним, почти так же, как и за тем, другим близнецом. Но в его поведении была одна явная особенность, во многом отличавшая его от брата: Фред знал, отчасти инстинктивно, что его влияние так же распространялось на Грейнджер, как и её влияние отражалось на нём. В нём не было того сомнения, какое Гермиона теперь все чаще замечала в Джордже. Далее гриффиндорка вновь позволила себя поцеловать. Оба сидели на диване. — Ну же, Гермиона, — с ноткой обиды в голосе отозвался близнец. — Пришло время учиться. Сделай это сама: поцелуй меня сама. Фред отстранился от неё, устанавливая между ними пространство. Гермиона попробовала. — Нет же, Грейнджер, не так, — возмутился почти сразу же после этой неудачной попытки Уизли. — Медленнее, тише. Его голос осторожно угас, как бы вторя словам. Он ещё раз показал, как надо. — Видишь разницу? — спросил Уизли, поправляя её чуть лохматые волосы, так мило очерчивающие лицо. Грейнджер вновь потянулась к гриффндорцу. — Медленнее, Гермиона. Не спеши, это не соревнование. Расслабься и получай удовольствие. Тише. На этот раз получилось чуть лучше. Фред даже мурлыкнул раз, ясно давая понять, что так ему больше нравится, но, будучи суровым учителем, он и на этот раз раскритиковал её в пух и прах, не дав как следует опомниться и заставив внимательно выслушать тройку-другую советов, но был в целом доволен. Гермионе даже казалось, что временами в его взгляде проглядывало плохо скрываемое восхищение. Она нежно улыбнулась ему. — Ты мне напоминаешь одного человека, — произнес Уизли, привычным жестом утыкаясь ей в макушку. Сейчас они лежали на диване. — Возможно, это не лучшая тема для разговора, но, извини, я не смог сдержаться. — О ком ты говоришь? — спросила гриффиндорка, внимательно прислушиваясь к интонациям мужского голоса, к его звучному рокоту. — У меня в детстве была подруга. Смешная такая, — начал неторопливо рассказывать Фред. — Мы были хорошими товарищами. Имя у неё, как мне восьмилетнему тогда казалось, было странное — Матильда, но мы с Джорджи звали её просто Тили. Она часто пособничала нашим проказам, пропадала с нами целыми днями, охотилась на садовых гномов, старательно выслеживала их. К тому же жила совсем рядом, поэтому и виделись мы почти каждый день. Славные были времена. Гермиона не видела трепетно-задумчивое выражение лица гриффиндорца: она по-прежнему лежала тихо, положив руку ему на грудь, и с боязливым страхом не смела пошевелиться. — Вы с ней очень похожи тем, насколько искренне улыбаетесь, когда счастливы, будто неведомый теплый свет падает на ваши лица, — тихо продолжал он, усмехаясь. — Признаюсь, Грейнджер, я даже был в нее влюблен. Или же я так решил для себя сам. Она была бойкая и такая смелая, смелее нас с Форджем и совершенно точно мне нравилась. Странно, но теперь я точно понимаю, насколько эта девятилетняя девчонка отличалась от других. Мы не разделяли ее любви к рисованию, но, помню, Тили часто таскалась с маленьким мольбертом и акварелью. Ко всему у нее был свой подход, как и у тебя: для зеленой кроны дерева она, например, брала фиолетовую краску, а кисти всегда хранили вверх тормашками. Уизли замолчал. — Что случилось потом? Где она сейчас? — Я точно не знаю, — Фред вздохнул. — Она уехала. Мне так сказали. Я уже толком и не помню, но однажды утром я проснулся, а ее уже нет. Окна и двери дома заколочены, дом пуст. - И ты не пытался разыскать ее? - Для чего же? - сказал Фред, внимательно смотря на гриффиндорку в недоумении. - Мы, возможно, и не узнали бы друг друга. Тогда омрачилось бы одно из самых хороших воспоминаний, а я того не хочу. Это был пример чудесной дружбы, разрушенной обстоятельствами, никак не зависящими от нас. Не будем отбирать последнюю прелесть у чувства. Ах, Грейнджер, зачем я тебе это рассказал? — Потому что ты добрый человек, Фред. И очень хороший друг, — Гермиона приподняла голову. Лукавостью искрилось её лицо. — А мы ведь друзья. Весь вечер и ночь они провели вдвоём, наслаждаясь таким новым ощущением, так внезапно возникшим между ними. Именно тогда было сказано больше всего откровений, раскрыто больше всего тайн и больше, чем когда-либо до или после, подарено друг другу тёплых и взаимных улыбок. Они заснули рядом друг с другом. Этот вечер был самым последним счастьем. Тогда, предавшись мечте и неге, Гермиона и подумать не могла, что на исходе будущего дня в сердцах проклянёт эту свою слабость и будет стыдиться себя и своей наивности. Себе она оставит лишь воспоминание о самом мягком, самом нежном его поцелуе, остальное пойдет в топку дровами, разогревшими её открытую враждебность и такую обыкновенную злость.