А нас просто не было...

Под настроение: Celldweller — Offworld. Не так сложно догадаться, что это был за день. Первый-первый и самый апрельский. Весна в окрестностях Хогвартса уже разбросалась и задела каждый уголок, но лишь задела: слегка притронулась к старой иве, бросила свои лучи на крышу хижины лесничего, расплескалась волнами в Чёрном озере. То и дело начинал накрапывать мелкий косой дождь, но это не беспокоило вовсе: небо скоро вновь расчищалось, и сквозь ещё хмурые, недовольные тучи проглядывали солнечные лучи. И свежестью пахло, и настоящей молодостью, такой близкой и такой сильной. Таким было и утро этого дня, тихим и блаженным. Все уроки прошли для Гермионы более чем полезно. О постороннем совершенно не думалось, голова была приятно пуста, и занять себя нужным делом оказалось довольно приятно. Полностью погрузившись в учебный процесс, Грейнджер не замечала, как идет время. Первые десять минут Травологии поразительно быстро и без труда превратились в двадцать минут Трансфигурации, а те в свою очередь — в первые полчаса урока Зелий. В трудах и заботах встретился гриффиндорке вечер, но в нём уже не было той бескорыстной безмятежности, того доверия, какое обыкновенно оказывает человеку природа в свои лучшие времена. В эти часы она дает ему такие благородные понятия любви и радости, каких хочется беспрестанно и всю жизнь, но меняет своё настроение вдруг и неожиданно, и именно тогда, будто своенравная гордячка, показывает всю силу своего влияния и всю человеческую немощь. Итак, первого апреля 1996 года в пятом часу пополудни ветер вдруг подул с севера, и на небе стали собираться нехорошие, но по-своему живописные тучи. Грузные и пузатые, они выглядели сурово и доводили тех, кто осмеливался на них взглянуть, до мелкой дрожи в поджилках. Гермиона не видела близнецов, младшего из которых наконец выписали из лазарета, весь день, и пришлось признать, что даже немного по ним скучала. Воспоминания о Фреде вызывали у неё счастливую полуулыбку, думать о нём было приятно и в то же время волнительно. Вспоминались нежные перекаты его голоса, тёплые руки, обращённый на неё, Гермиону, ласковый взгляд глаз, вокруг которых в моменты улыбок собирались лучистые крапинки на мягкой коже. Что до Джорджа, то по этому Уизли Грейнджер, стыдно признаться, тосковала не меньше, но всё это время до его выздоровления уклончиво отказывалась заглядывать к нему в лазарет. Ведь тогда нужно было бы что-нибудь да говорить, но ей отчего-то становилось неловко от одной этой мысли. Сегодня был восемнадцатый День Рождения близнецов. И эти взрослые, но ещё дети, несомненно, готовили себе праздник. Ничего конкретного гриффиндорке не было известно, но по-другому едва ли могло быть. Тучи всё густели, сливались и становились похожими на огромное чудовище, от которого хотелось скрыться немедленно, спрятаться поглубже, и этот страх необыкновенно щекотал изнутри, будоражил нервы. Сидя за обедом в Большом зале, Гермиона то и дело поглядывала в окно на охватившую природу непогоду и каждый раз с неимоверным усилием заставляла себя отвести глаза. Это было красиво и так обыкновенно, что ли. В этом грозовом перевале тёмно-синего, даже отчасти лилового цвета гриффиндорке виделась естественность, по-маггловски приводящая в трепет. Было какое-то привлекательное преимущество в том, что Гермиона, как и Гарри, родилась в мире нормальном, ничуть не являвшемся волшебным. Да, это был плюс, это было умение видеть грозную силу, заставляющую тебя покоряться ей без лишних промедлений, в свете красоты и грации; восхищаться самостоятельно придуманным злом, не зная и даже не догадываясь, что настоящее зло существует совсем рядом и совершенно в другой форме. На душе у Грейнджер было, на удивление, покойно: сердце билось ровно, а окружающая действительность отзывалась в её голове ясностью происходящего. После обеда девушка отправилась в гриффиндорскую башню, но отчего-то по дороге свернула в тот коридор, что вел её к цели самой дальней дорогой. Дойдя до знакомой ниши в стене, скрывающейся за шуршащей тканевой завесой, Гермиона аккуратным движением руки повернула камень и вошла. Ей вдруг на минуту стало совестно, что она решилась одна, без Фреда или же Джорджа, прийти в это их тайное убежище, но чувство пристыженности исчезло практически сразу, как только она оказалась в комнате. Та была пуста. Гермиона и не надеялась, что найдет близнецов здесь. Они могли быть где угодно в данный момент, но завлекло её сюда не побуждение отыскать Уизли, а простое любопытство. Эта маленькая комнатка где-то в случайном промежутке между несущими стенами замка Гермионе нравилась. В ней было уютно и безопасно, а главное — никто не мог случайно наведаться сюда, кроме самих близнецов. А потребность в уединении и личном пространстве ощущалась остро: комната в башне Гриффиндора, которую Грейнджер делила со своими сокурсницами, была ей не по душе, ведь, по-честному говоря, её единственным законным пространством являлась защищённая пологом кровать и только. Здесь же хватало места для троих, но сейчас Гермиона искренне радовалась царящему пустому одиночеству. На столе, что стоял совсем рядом с плотно зашторенным окном, был образован, по-видимому, без каких-либо лишних усилий настоящий и уже памятный бардак. Гермионе вдруг отчего-то захотелось взглянуть хотя бы на некоторые из тех пергаментов и свитков, испещрённых мелким почерком и с пометками на полях. И что за разыгравшееся любопытство! Гермиона тихо цокнула языком от досады и чуть заметного негодования на саму себя. Посмотреть нельзя. Хороший тон обязывает. Она не будет смотреть. Она твёрдо решила. И всё бы так и закончилось, и даже, возможно, всего, что произошло после, просто никогда и не было бы, как не было бы большинства вещей, случившихся нечаянно и по глупости, но пути Господни неисповедимы, и беспомощен тот человек, что думает, будто он независим и сам решает свою судьбу, как то проповедовали всегда ярые волюнтаристы. Взгляд упал на единственную строчку, на единственное в ней «Грейнджер». «Не верь даже собственным ушам и глазам, Грейнджер…» — вспомнилось вдруг. Пути назад с того момента уже не было. Прошло ни много ни мало несколько часов прежде, чем на лестнице раздался отчетливый звук чьих-то шагов. В эти часы одиночества Грейнджер ясно слышала, как снаружи разразилась настоящая буря. Дождь хлестал громко по старым стёклам, бился о старый камень стен, падал струями к самой земле, но ни на минуту не сдавался. Гремели раскаты и, путаясь в своём же треске, затихали и гремели вновь. Такой мрачной грозы не видели в этих местах почти четверть столетия. Гермиона уже начинала различать голоса близнецов, и через пару минут дверь отворилась. Было темно. За полчаса до этого гриффиндорке вздумалось потушить все свечи до одной, и теперь комната опять казалась пустой. Сама же Грейнджер сидела в кресле в другом конце помещения, возле книжного шкафа, и вошедшие не могли её видеть. Громкое и прерывистое дыхание становилось сдерживать всё труднее. — Нет, старик, мы должны сделать так, чтобы она никогда, слышишь, никогда об этом не узнала, — проговорил Фред отчётливо. Джордж, к которому была обращена эта его фраза, не ответил, но через мгновение голосом, показавшимся Гермионе отчего-то бесцветным, произнес: — Здесь кто-то есть. Зажглись свечи. Фред обернулся и сразу же увидел её, по-прежнему сидевшую в кресле. Какой измученной и уставшей она тогда выглядела! Грейнджер смотрела прямо перед собой, но её взгляд не касался Уизли, и вот именно в этих-то карих глазах стояли крупные слёзы. Одна рука лежала на коленях, другая же плетью свешивалась вниз, но крепким захватом пальцев всё же держала листок. И тому и другому стало страшно от одной только догадки, что это мог быть за листок. Грейнджер поднялась на ноги и постаралась, выпрямив спину, как учила мама, встать ровно, но это случайное движение отозвалось неприятным потягиванием в мышцах и лёгким пошатыванием. Она не хотела, не собиралась плакать и совершенно ничего не хотела сейчас обсуждать. Что это могло принести, кроме неловкости, и так в неудобной ситуации? Но отчего она также ощущала явную потребность высказаться, которая была не менее сильная, чем желание просто уйти и захлопнуть за собой дверь так, будто её, Гермионы, никогда и не было ни в этой комнате, ни в их жизни? Надо было что-то говорить, но гриффиндорка боялась дрожи в голосе, явной фальши напускного спокойствия. Она за эти пару часов думала много, что не могло не отразиться на её лице, особенно в очертаниях лба. Всё было так гадко и так невероятно. В порыве первого впечатления от прочитанной ею инструкции, а это было не что иное, как гнусно составленная инструкция по приручению, ей не верилось даже в таковую возможность. Не может быть этого в самом же деле! Но после же она поверила, и ей стало страшно. — ... экспресс-курс для чайников, значит, — сдавленно и с предательской дрожью тихо прозвенел её голос. Гриффиндорка уже смотрела прямо, и взгляд её стал живее, потому как уже заметно чаще перебегал с одного лица на другое. — Знаете, это самая гнусная вещь на свете. Лицо Фреда помрачнело, он молчал, но боялся пропустить малейшее её слово и движение. Джордж шагнул ближе и осторожно забрал из рук Грейнджер листок. Она посмотрела на этого Уизли с неприкрытым презрением. — О чём вы оба думали? — голос зазвучал много громче и будто бы оборвался на последней ноте. — Гермиона… — начал было он, но она оборвала его грубо и холодно. Они не думали, чёрт возьми. Они ни о чем и ни о ком не думали, кроме себя! — Не надо, Фред. Сил нет слушать твои оправдания, — она плакала уже без раздумий, не отдавая себе в этом отчета и едва замечая, что эти же слёзы жгут ей лицо. — Теперь понятно, почему ты так настойчиво добивался того, чтобы я обратила на тебя внимание, и отчего твой братец то и дело напрашивался ко мне в друзья. Гермиона знала, что, возможно, эти слова ранят обоих близнецов, но остановиться Грейнджер уже не могла, как не могла не сказать. Было ясно, что она любила их, а сейчас обоих всеми силами старалась оторвать от себя. — А я почти поверила вам, — наконец произнесла она и будто в припадке схватилась правой рукой за голову, смотря куда-то вниз из-под опущенных ресниц. — Глупая-глупая Грейнджер. На Уизли взглянуть было жалко: никто из них больше не старался прервать её, гриффиндорка всё равно не стала бы их слушать. Тихо-тихо. Больно-больно. За окном вновь прогремело. Все трое молчали. А что могло быть дальше? — Неужели это всё из-за того зелья? — Она опять встретилась взглядом с Фредом. Тишина. — Молчите? У Джорджа разрывалось сердце - так жалко ему было эту маленькую и слабую девочку. В их самых лучших мечтах она никогда не должна была узнать об этой чёртовой инструкции, об этом чёртовом плане, который был составлен с его лёгкой руки. Никогда ни он, ни Фред не позволили бы этому случиться намеренно, но это случилось самым, как выразились она сама, гнусным и омерзительным образом. Они негласно обязались оберегать ее от этой тайны ради всего, что случилось. Грейнджер резко направилась к двери, но в самый последний момент обернулась и сказала то, чего никто из близнецов уже никогда так и не смог забыть. — Я бы ни за что не рассказала. Никогда. Вы слышите! Не рассказала бы, — решимость её вдруг покинула, и Гермиона, не в силах больше сдерживать своих прерывистых рыданий, выскользнула прочь из комнаты. Этот День Рождения близнецов оказался самым худшим. К слову здесь сказать, до самого выпуска Уизли из школы Гермиона избегала бывать в их присутствии больше нескольких минут. Каждый раз она, подобно болотному огоньку, ускользала от них, такая молчаливая и задумчивая, по-прежнему подчёркнуто холодная. Ни слова не было сказано в их адрес. Грейнджер не произносила их имён, лишь изредка она вглядывалась в толпу и находила две рыжие макушки, но, будто смущаясь и злясь на саму себя, гриффиндорка хмурилась и принималась поскорее за какое-нибудь дело, чтобы не думать и, не дай Мерлин, вспоминать о прошлом.