А нас просто не было...

Под настроение: Papa Roach — Forever. Утренний свет, ещё холодный и робкий, касался будто ненароком пола через плохо зашторенное окно. Очередной день занимался медленно, но верно. И как человечество не устает вести им счёт, в особенности тогда, когда эти дни становятся неясной чередой мутных и потемневших от однообразия таких же серых часов и минут? Порой хочется тебе того или нет, но жизнь становится серой, как пасмурное зимнее небо. Честно говоря, меняются только оттенки серого, знаменуя собой спады и взлёты тяжёлых облаков, рисуя их мягкие формы. Время тогда идёт, и его ход либо касается твоих чувств, раздражая внутри невыносимое бессилие, либо проходит мимо, то и дело состаривая твое тело на целые сутки. Фред проснулся незадолго до рассвета и вот уже много времени лежал с открытыми глазами, будучи не в силах их более сомкнуть. Думать было о чем, но стоило ли это того? Но вот незадача, думать о чем-либо другом, кроме событий последних трёх дней, близнец явно не мог: у него откровенно ничего не получалось. О Мерлин! Стоило только прикрыть веки, как под ними, в этой, казалось бы, безопасной темноте, возникало знакомое лицо Грейнджер, лицо с этими знакомыми ему веснушками, тёплыми карими глазами. Грейнджер показывалась ему в самых лучших, но уже прошедших и частично забытых снах именно такой, какой она была в последнее Рождество там, на кухне, в Норе: вся смущённая, стеснённая обстоятельствами откровенного разговора, но такая простая, что так и тянуло привлечь её к себе и не позволить ей ни под каким предлогом вырваться и упорхнуть от него куда-то в своё одинокое убежище. Но это видение продолжалось недолго, и тёплый женский образ менялся и превращался в тот, что наиболее остро теперь ранил. И столько несчастной разочарованности было во всей её фигурке! В тот момент гриффиндорка выглядела изнурённой и даже будто повзрослела, добавив к своему возрасту десяток лет. Что за укор! Уизли вновь приподнимал веки. Грейнджер виделась ему теперь почти каждый раз, когда он стремился поскорее заснуть, и этот взгляд полных слёз досады и обманутой веры глаз тревожил его всё больше и больше. Она не должна была узнать. Разрыва бы не было, не будь этой чёртовой неосторожности в его характере. Ведь это он, Фред, оставил тот жалкий листок на столе. Лучше бы сразу объявил Грейнджер об этом при свидетелях и прочих зеваках, влепил бы, так сказать, в лоб, бесповоротно и окончательно потеряв её расположение и скромное доверие, только недавно ставшее для него заметным и весьма приятным сюрпризом. Чёртов идиот! Он теперь был уверен, что ни за что не открыл бы правду самостоятельно, и дело было тут не в его личном позоре. Не посмел бы, не осмелился. Близнец перевернулся на спину и бессознательно уставился в полог кровати. Откуда-то из другого конца комнаты доносился мирный храп. Хоть кто-то мирно спит, и не тревожит его ничто в целом свете. Спустя пару минут со стороны Джорджа отчетливо стало доноситься тихое ворчание, и таким же недовольным ворчанием начал отзываться под ним старый скрипучий матрац. — Фордж, не спится? — шёпотом произнес Фред, стараясь выделить в утренних потёмках фигуру брата, который уже, однако, сел в постели. Тот не ответил. Лишь, нахмурившись, отвернулся к стене и вновь лёг. Стоит сказать, что ссорились близнецы редко, почти никогда. Да и как тут поссоришься, когда поводов самих и нет. А тут появился: Уизли и правда поссорились. И каждый понимал, что не надо, вовсе не надо так делать, но ссора произошла в запале сразу после того, как Гермиона оставила их одних в той комнате, что находилась за гобеленом вверх по старой лестнице. Глупо всё как-то получилось. Фред вдруг смутно вспомнил те дикие минуты. Джордж тогда не аккуратно метался по комнате и беспрерывно чертыхался, будто другого слова отродясь никогда не знал. — Чёрт, Фред! Чёрт! — произносил он вновь и вновь, кажется, забываясь. Фреда же в тот момент совсем как иглой укололи. Страшный разговор исчерпал себя, а реакция пока ещё не наступила. Ему представлялось всё сном, страшным, но коротким и поучительным. Джордж вдруг в своем мечущемся положении открылся ему: и этот из-за Грейнджер. Нельзя сказать, что старший близнец жил всё это время и ничего не ведал о чувствах Джорджа, ведь это стало заметно ещё до каникул, но известное его не тревожило. Отчего он был так спокоен? — Джордж, прекрати! И так тошно, — наконец появились первые нотки раздражения в голосе. — Она ушла. Тот взглянул на него как-то странно и с минуту не отводил глаза. — Я вижу, вижу, что Грейнджер ушла. Благодарствую! — Не язви, умоляю, — Фред больше и больше распалялся. — Не время. — Таки самое оно. Что ещё остаётся? — ответил другой Уизли, на секунду зажмурив глаза и привычным жестом потерев переносицу. — Чёрт, как так получилось? На мгновение между ними воцарилось молчание. — Я бросил на стол, когда уходил. Собирался выкинуть эту дрянную инструкцию, но забыл, наверное. — Забыл, — на выдохе и как-то обречённо-насмешливо отозвался Джордж. — Отлично так забыл. Лучше и быть не может. Нет, не может. Фреду вовсе не понравился этот его тон, который так и отзывался чем-то шипящим внутри. Гадко, гадко всё. — Да я и сам знаю, твою ж мать. Ах, Грейнджер, зачем ты пришла? Молчи, молчи! Не смей даже заикаться об этом, понял? Но как Фред ни старался угомонить буйно бьющееся сердце, кровь, ударив голову, заставила в конец потерять самообладание, за которым, быть может, удалось бы спрятаться, укрыться. Раздражение пробежало вдоль позвоночника, взбудоражив всё тело. — Отличная была идея, Джорджи! Твоя идея, между прочим. — Поверить не могу, что ты мне это говоришь, — взвыл младший близнец, поворачиваясь полностью лицом к брату. — Хотя втайне я и ожидал этого. Не смей, Фред. Ты пожалеешь потом об этом, ты сам знаешь! Джордж, видимо, не хотел ругаться, но было уже поздно. Ужаленные и уязвлённые, они оба забылись. Начались взаимные обвинения, толки о прошлых решениях, что привели к этой ошибке. Оскорблений не было как таковых, но мир был полностью разрушен. Фреду становилось душно, воздуха не хватало, слова выскакивали из головы ровно тогда, когда он их находил. Складывалось явное ощущение чего-то резко неправильного. — Ты сам по уши влюблён в Грейнджер, мать твою побери! И не отрицай, — это было последнее, что удалось сказать Фреду. Он высказался и отвернулся к столу, облокотившись обеими руками на столешницу и перенеся свой вес так, что та даже тихо скрипнула. Отчего-то невольно похолодело на душе. Неужели он на это пошёл и рискнул сказать такое? Как подло. Опять наступила тишина, и Фреду, стоявшему спиной и не видевшему выражение лица Джорджа, тогда даже стало на мгновение страшно. Но ощущение буйства ещё не прошло: кровь по-прежнему кипела в нём. Джордж тем временем стоял ровно, засунув руки в карманы брюк и слегка опустив голову. Закушенная губа выдавала в нём видимый и тревожный мыслительный процесс. В то же время он как-то нездорово ухмылялся, даже скалился. Что можно было, в самом деле, сказать в ответ на подобное обвинение? — И как давно ты знаешь? — прозвучал вопрос. Голос отдавал надтреснутым струнным звуком. Фред ни минуты не колебался. — Я месяца два назад разговаривал с Анджелиной. Может, уже больше. — И, конечно же, молчал, — Джордж в тот вечер был склонен иронизировать более чем когда-либо. — Ну ты и свинья. После этих слов близнец просто ушёл, как до него это сделала Гермиона, оставив Фреда наконец одного. У последнего от внезапной тишины и скорбного молчания зашумело в ушах. И так стало скользко от собственной лжи и чужой обиды, что приходилось уговаривать себя дышать ровно. Минута отчаяния наступила позже. Оторванного практически одновременно от Грейнджер и брата, старшего Уизли обуяло и это чувство. Его преследовали голоса, и некоторое время он ходил как в воду опущенный, избегая общества друзей и сокурсников. Память играла с ним в дурную игру, воображение вторило ей, издеваясь и наблюдая результат своей работы. Вот и в это утро, проснувшись в холодном поту от очередного безумного движения мысли в своих сновидениях, Фред ещё чувствовал это отчаяние. После того, как Джордж, не ответив, отвернулся от него к стене, Уизли шумно выдохнул и, подложив правую руку под голову, продолжил своё мирное, но откровенно бесполезное созерцание полога. Так можно валяться в постели до скончания веков. Сколько можно уже! Грейнджер и видеть никого из них двоих не хочет, это он, Фред, знал точно. Стоит ли ещё пытаться? Тяжёлые мысли, подобные этой, не оставляли и продолжали назойливо крутиться где-то в голове, отдаваясь тупой болью. Беспорядочное их течение раздражало, но слабые потуги вернуть себе в этот ранний час способность ясно соображать казались напрасными. Думалось почему-то обо всём и сразу. Какой бред! Опять чьё-то сопение из глубины комнаты, но Фред мог поручиться, что Джордж абсолютно точно не спал. Всё должно быть по-другому. — Джордж, — вдруг позвал он. Ответа опять не последовало, но Фреду вдруг пришла мысль, что это и необязательно, чтобы близнец ему отвечал. — Всё должно быть не так, — начал Уизли шёпотом, повторяя только что сказанное про себя. — А как должно быть? — раздался серьёзный глухой голос будто бы из-под одеяла, таким негромким и шуршащим он был. Видимо, это был вопрос, вырвавшийся по привычке и невольно. — Проще. — А у нас до того всё сложно, что даже страшно, — опять сарказм откуда-то из-под толщи одеяла. Фред откинул удивление — он не ожидал, что Джордж так быстро станет сговорчивым при своем рекорде игры в молчанку продолжительностью в пять дней, — и взялся за свою мысль. — Я хочу сказать, что всё это с самого начала было нашей наихудшей идеей, но сейчас всё стало просто глупо. Брат, Уизли не ругаются по пустякам. Одеяло откинулось, и показалось недовольное и какое-то сморщенное лицо Джорджа. — Из этого всего следует только то, что Грейнджер оказалась тем самым пустяком. Ничего себе пустяк! — Мы и не из-за неё ругались, — сказал Фред, оглядываясь на брата и в то же время чувствуя, как знакомое имя отзывается внутри тоскливыми перекатам. Фред всегда знал, что его близнец быстро остывает после ссоры. На этот раз ему понадобилось всего-то три дня. Довольно недурно. — Из-за чего же тогда, позволь спросить? — Кто сказал, что мы вообще ругались, — ухмыльнулся старший, на что младший отреагировал неожиданно. — Брось это. О серьёзном говорим. Джорджу было явно не по себе. Его немного знобило, но вида он не показывал. — Грейнджер не будет стоить нашей с тобой склоки. Никакая не будет: ни она, ни кто другой, — заключил Фред, мысленно отмахиваясь от преследующих его образов. Он будто не договаривал, но это было ему простительно, потому как тоже шло из разряда привычек. Джордж молчал. Последние слова брата его не убедили. — А как же дело? Она была увлечением, а работа превыше всего, — у старшего Уизли заканчивались аргументы. — Мы должны завершить то, что начали. Если всё получится, то имя Уизли прославится на всю магическую Британию — да на весь магический мир. Усовершенствование этого зелья — наше всё. Не зря же мы, чёрт, варим и варим его уже столько времени. И Грейнджер ведь была не зря! — Грейнджер ведь была не зря, — эхом повторил другой Уизли, не имея сил спорить. Всё обязательно утрясётся: близнецы помирятся и, вновь придя к согласию, возьмутся за дело, но гложущие и того и другого мысли не исчезнут, даже не станут слабее видения, но об этом никто из них больше не захочет говорить вслух. Однако через пару недель Фредом будет предпринята попытка заговорить с Гермионой, но весь план провалится, и можно будет считать, что таковой попытки никогда и не было. Гриффиндорка испугается, и Уизли в тот самый раз услышит какие-то её слова о том, что было, а чего не было. Она испугается и будет искать спасения в этой своей мантре. Не было, не было. А нас просто не было. Никогда-никогда. Услышанные клочками слова крепко засядут у него в голове. Он и правда бросит пытаться.