А нас просто не было...

Под настроение: Taylor Swift — Look What You Made Me Do. И какой дурак сказал, что конец есть самое настоящее начало? Хорошо, раз так, то и начало может вдруг обернуться концом или конец, не начавшись, стать незаконченным началом. Что за чепуха! Не может быть конец началом, а начало — концом. Нельзя начать с конца и вдруг закончить во временном начале! Тот, кто выдумал подобное, был идиот в совершенном смысле. Гермиона издала какой-то утробно-гортанный звук, больше похожий на рык или же хрип. Однако её душил смех, но Грейнджер не смеялась. Успеется ещё. Совершеннейший идиот тот, кто такое выписал из своей головы. Голова совершеннейшего выписаки была такова, что выписала из себя рукой идиотовой сию глупость. Или глупость, бывшая частью головы, выписалась словами идиота совершеннейшей его рукой? Господи, как легко! И что за мерзость? Как она, Гермиона, отыскала эту паршивую мелодию? Самый настоящий маггловский раритетный хлам, а ухо ласкает как нельзя лучше! Музыка играла перекатами и очень громко. Чей-то мужской голос, что едва фальшивил на высоких нотах, врезался вдруг в слух, и хотелось, хотелось слушать и слушать. При других обстоятельствах, в другой день Грейнджер никогда бы не включила этот набор резко переходящих друг в друга звуков, печальных и вызывающих невольный стыд, но время теперь было особенное. И эта комната, и эти запахи. Как хорошо, что заклинание скрывает лишь звуки из внешнего мира. Гермиона пыталась танцевать, но получались лишь какие-то странные покачивания из стороны в сторону, переступания с ноги на ногу, повороты головой и неловкие взмахи руками. И что это на неё так уставился этот джентльмен в старомодном сюртуке чёрного цвета, брюках, до того прямых, что будут лучше и ровнее любой дороги, и чёрных лакированных туфлях с острыми носами? Что с его глазами? Да они сейчас станут больше золотых галеонов. Пожилой волшебник, стоявший рядом, имел такой взгляд, что у Гермионы истерически задрожало в горле. Он облокотился рукой о столешницу письменного стола и, казалось, сейчас вот-вот схватится за сердце. Над ним щебетала наседкой женщина лет сорока с небольшим. Морщинки, что лежали сеткой возле её глаз, были до того выразительны, что Грейнджер не смогла не отметить, какой особенный характер они придавали её взгляду. Осуждает. Женщина также была в чёрном. Как трусливы эти гости, подумалось Грейнджер, но она продолжала покачиваться под музыку. Появилась ещё одна женщина. Она была моложе первой. Кузина, подруга, знакомая друзей родителей? Кем она тебе приходилась, Уизли? Ловила ли она твои лукавые взгляды? Нет, конечно же, нет. Тут Гермиона тихо рассмеялась, после вновь стала напевать себе что-то под нос. Танцевать, Уизли, только танцевать. Двери в комнату были распахнуты настежь, поэтому зеваки подтягивались к самому интересному быстро и беспрепятственно. Ещё женщина, потом двое мужчин, девушка, ещё какие-то незнакомые женщины. Давайте же! Смотрите на неё, если на то пошло. Она не стесняется. — Смотрите все! — заявила вдруг Гермиона, раскинув руки в стороны, словно распятая. Чёрные гости, стоявшие до того момента в оцепенении, дружно вздрогнули. Глупцы, глупцы! И ты глупец, Уизли. Где же ты отыскал таких знакомых? Вот снова девушка. Какая же ты красавица. Красивая девушка стояла прямиком за маленьким столиком, какие обыкновенно любят заводить в своих гостиных порядочные люди. Однако столик, полный различного рода закусок, девушку не прельстил. Та резко села, быстро и неожиданно, будто поражённая громом, на диван, и всё не отводила взгляда от танцующей Гермионы. Её пухлые губы вздрагивали, как у самого настоящего ребёнка, а в этих глубоких глазах стояли слёзы. Гермионе на мгновение стало жалко незнакомую девушку. Нет, горевать она не станет. Плачь, раз тебе нравится. Плачь, раз тебе угодно, дурочка. В чём причина горести, постигшей это странное окружение, спросит читатель. В чём причина такого их испуга? Грейнджер танцевала на похоронах. Кощунство. Эти взгляды. Тихо-тихо. Молчите все. Что же ваше горе значит для неё? Вот опять чьи-то голубые глаза. Такие обыкновенные и простые, но тоже со слезами, наступающими на нижнее веко беспрестанно. Они жалеют её больше, чем осуждают. Гермиона вздохнула глубоко, но это не помогло. Она, будто изрядно захмелевшая, двигалась внутри наколдованной ею же сферы, которая не позволяла никому приближаться чересчур близко. Это было редкое и почти бесполезное заклинание. Они не смогут её тронуть до того момента, пока она, Гермиона, не захочет этого сама. Заклинание, закреплённое на чувственно-эмоциональной почве, было невероятным и очень нравилось гриффиндорке. Зачем они, Уизли, её пригласили? Зачем пожелали, чтобы она пришла? Какая из неё помощница? Гермиона резко качнулась в сторону и почти налетела на молодого мужчину в длинной и мешковатой мантии того же чёрного цвета, что и одежда прочих гостей, но заклинение сейчас работало исключительно хорошо. — Позовите Уизли! — раздался её хриплый голос. — Я хочу его видеть. Где он? Среди присутствующих стали раздаваться шепотки, кто-то стремительно вышел. Фред умер в среду, сейчас была пятница, а она, Гермиона, кажется, сошла с ума, не выпив ни грамма алкоголя. Безумная. Безумная! Грейнджер громко расхохоталась, да так задорно, что, если бы не настоящие обстоятельства, можно было бы подумать о правдивом и честном веселье. Смех пробирал до мурашек, она давилась этими грудными звуками, сгибаясь пополам и прижимая руки к груди. — Позовите, чёрт вас подери, Уизли! — опять её страшный для уха голос. Уизли вошел в комнату. Гермиона вновь больно и тяжело рассмеялась. Он. Он пришёл. — Пришёл, — сказала она с улыбкой и с вырвавшимся искренним вздохом вдруг добавила. — Скажи мне свое имя? Её взгляд мутный, но внимательный. Рыжий Уизли молчал, молчала публика. Глаза её горели неярко и без блеска, но они ждали ответа на заданный вопрос, от которого будто зависела чья-то жизнь. Ответь же ей, несчастный. Глаза, что были напротив, действительно сильно постарели за последние пару суток. Старым в них было всё, всё внутри истёрлось и сожглось. Ты истёрся, Джордж Уизли. Ты истрепался, Джордж Уизли. Ты пропал, Джордж Уизли. Гермиона чувствовала злость, что подкатывала и подкалывала на иглу изнутри. Выплеснуться эта злость была обязана. — Отвечай же мне, кто ты? — громко и чётко произнесла Гермиона, хватая Джорджа за воротник рубашки и тем самым затягивая в волшебную сферу. Она сошла на крик. — Кто ты? Пять минут назад в гостиную ворвалась Джинни, совсем не своя от слёз и рыданий, и никак толком не могла объяснить, кто и в конце концов зачем его зовёт. Нора была полна совершенно чужих людей, их было так много, что расползлись они по всему дому, и никак нельзя было понять, где же та комната, в которую его, Джорджа, так настойчиво требуют. Он нашёл её. Грейнджер тогда ещё не плакала, лишь самозабвенно танцевала под какой-то маггловский старый хит, найденный тут же рядом на столе, в неровной стопке кассет. — Джордж Уизли, — был негромкий, но ровный ответ. Её губы презрительно искривились. Она его узнала, и через мгновение цепкие пальцы уже отпустили несчастный воротник. — Ты Джордж Уизли. Ты Джордж Уизли. В тот день Гермиона постоянно повторяла слова и фразы по нескольку раз. Выходило это произвольно и оттого, что понимание настоящей действительности плыло перед её глазами. — Вы слышали? Он Джордж Уизли! Опять крик, громкий и надорванный на последнем звуке. — Мне тебя не надо, Джордж Уизли. Мне надо не тебя. — Ты звала, — брови его сдвинулись к переносице. В ответ раздалось её негромкое хихиканье. — Могу тебя уверить, что никакого Джорджа Уизли я не звала. После этого Грейнджер что-то начала бормотать себе под нос и бросилась от Уизли в противоположный конец комнаты. Танцы кончились. — Где он? — она никогда так не кричала, так надорванно и дико. Всё существо её воспалилось, заболело и металось в этой новой болезни очень мучительно. — Где он, Джордж? Грейнджер бросилась в сторону близнеца, но остановилась в самом шаге от него. Её трясло и колотило, что было видно невооружённым взглядом. Такая крупная дрожь, рассылаясь по телу, заставляла голос также дрожать. — Джордж, — позвала такая знакомая ему Гермиона, уже не та, что смеялась на ним минуту назад, но Уизли не откликнулся. Он не отозвался, но только не потому, что не хотел этого делать. Не мог Джордж сказать ничего из-за того, что голос его тоже дрожал. Тряслись руки, подкашивались колени. Они стояли в шаге и видели лица друг друга так ясно, как днём, хотя уже давно наступил мглистый и сырой вечер. С её дрожащего подбородка скатилась первая слеза, он проследил её путь по нежной коже. — Покажите мне его. Дайте мне его, — взмолилась Гермиона, и наконец рыдания настигли её. Она опустилась на колени перед стоящими вокруг неё людьми. Грейнджер плакала и молила вернуть ей его беспрестанно. Его. Его. Только верните. Дайте же скорее. Опять шёпот невежественно прошёлся по людским головам. Он увёл её оттуда так скоро, как только самому удалось справиться с волнением. Там были чужие. Нельзя. Нельзя. Чужим нельзя это видеть. Джордж увёл и спрятал её наверху, в комнате Джинни. Нигде больше он не мог её спрятать, да и сам уже нигде не мог бы скрыться от той тучи, что так внезапно нависла над ясной жизнью. Он не успокаивал Грейнджер. Более того, тут же как ребёнок расплакался сам, первый раз в жизни расплакался так горько и смело. И Джорджу не было стыдно за эти слёзы, он их не помнил и вовсе не ощущал. Она его и не стыдила, лишь плакала, крепко обняв того за шею. От слёз становилось мокро и липко, влага, съедаемая возникающим жаром, оставляла после себя солёные пятна на коже и жгла её все сильнее. Грейнджер было душно, но снять руки с его шеи она не решалась. Нет, нет, она его одного не бросит. Он её не бросит, и она его не бросит. Стояли в объятиях друг друга они очень долго, пока не занемели ноги. Сон подкрался к обоим, но ни тот ни другой не разжал объятий. Не разжимали они их и во сне. Гермиона дремала, прижавшись к Уизли спиной, и постоянно вздрагивала, как от сильных ударов. Его руки держали её тело крепко. Исчезло вдруг всё: сон оказался пустым и в хорошем, и в дурном смысле. Пусто. Ничего. Тихое помутнение рассудка. За весь вечер не было сказано и полуслова.