The Knights of Camelot

Утро встретило Мерлина звоном в ушах и смертельной жаждой. Открыв глаза, он понял, что остался на диване один, и даже успел испугаться, пока не услышал шум и не почуял запах яичницы с кухни. Эмрис фыркнул: а чего он ждал, утренних поцелуев? И чего он боялся: того, что хозяин собственной квартиры сбежит с утра, оставив без-году-неделя-друга в окружении личных вещей? Кое-как доползя до ванной, Мерлин умылся и почистил зубы пальцем, стараясь не думать о том, как он выглядит. Однако зеркало услужливо явило ему взлохмаченного тощего парня с синеватыми кругами под глазами. Тяжело вздохнув, он нагнул голову и начал мочить волосы, чтобы хоть как-то, более-менее по-божески, привести их в порядок. По пути на кухню Мерлин вдруг понял, что не знает, как себя вести. Упоминать ли их ночной поцелуй, который иначе, чем «стыковкой ротовых полостей без обмена генетическими данными», не назовешь? Просить ли прощение за свое вчерашнее состояние? Пытаться ли снова поговорить о прошлом, которого Артур не помнит?.. В конце концов, так и не определившись, Эмрис решил действовать по ситуации, а именно – ждать реакции бывшего короля. - Привет,- как можно более жизнерадостно попытался бросить он, буквально вваливаясь на кухню. Мерлин не был бы Мерлином, не запнись он о порог. Артур, повернувшийся с дежурной улыбкой, за которой спрятал собственное смятение по поводу прошедшей ночи, не удержался и улыбнулся по-настоящему, искренно, так, как не улыбался никогда и никому до Мерлина. У него почти болели щеки, но он никак не мог успокоиться, глядя на это взъерошенное чудо с мокрыми волосами, запинающееся обо все, что можно, и путающееся в собственных конечностях, словно не привыкнув к их длине. - Доброе утро,- он поспешно отвернулся, боясь, что захлестнувшая его нежность смоет все барьеры и радугой выплеснется из всех возможных отверстий.- Яичницу? - Спасибо,- Мерлин сел за стол, и его настигло странное чувство дежавю. Они уже сидели точно так же, совсем недавно, но не было тогда между ними этой напряженной тишины и тайного нетерпения. Эмрис прикусил язык и поклялся себе не заводить разговор первым, зная свою способность портить все, даже то, что испортить в принципе невозможно. И тем не менее, он ожидал какого-нибудь типичного «как спалось?», «что снилось?» или «как ты себя чувствуешь?», но уж точно не: - Отныне в одиночку ты больше не пьешь. Оглушенный и пораженный неожиданностью данной фразы, Мерлин лишь кивнул. Артур улыбнулся, и они продолжили свой завтрак. Никто из них так и не заговорил ни о причинах произошедшего с Эмрисом, ни о том, чем они занимались, лежа вдвоем на узком диване и касаясь друг друга лишь губами и кончиками пальцев. Однако тишина перестала быть густой, вязкой и липкой, словно карамель, и заструилась между ними легкими потоками весеннего ветра. Успокаивающего, обещающего и дарящего надежду.

***

- Ты мне проспорил! Теперь не отвертишься!- изрядно пьяный Гвейн пытался ткнуть Мерлину пальцем в центр груди, но все время попадал то в правую ключицу, то куда-то под сердце, заставляя того вздрагивать от щекотки. - Ну Гвейн, ну пожалуйста, только не это,- Эмрис отпирался изо всех сил, коих, в прочем, осталось немного – спасибо таланту друзей споить кого угодно. На этот раз они отмечали успешное выступление в очередном клубе, хотя Мерлин подозревал, что некоторым (косой взгляд на своего соседа) совсем не нужен повод для того, чтобы выпить. - Эй! Ты сам на это подписался!- Гвейн не намерен был отступать.- И тем более – мы что, зря притащились в караоке-бар? Мерлин отчаянно застонал, прикрывая лицо руками, на что его друг, расхохотавшись, приобнял его за плечи. - Чтоб я еще хоть раз заключал с тобой пари…- мычал Эмрис сквозь ладони, вызывая очередной приступ смеха у Гвейна. - А в чем заключался предмет спора?- Моргана с интересом придвинулась ближе, как и остальные свидетели. Персиваль в предвкушении прикусил губу, Ланс поднял свою изящную бровь, Гвен улыбнулась, а Артур… Ну, в общем, ему тоже было интересно, хоть он и пытался это скрыть. Зачинщик спора коварно улыбнулся. - А мы, милая Моргана, спорили на то, рискнет ли твоя прелестная пассия вновь прийти на наш концерт в платье. И Мерлин не посчитал ее достаточно смелой. Эмрис снова застонал, и друзья засмеялись. - Прости, Мерлин, я не хотела так тебя подставлять,- сквозь смех выдавила Гвен, приглаживая подол своего бордового платья. - И что же он тебе должен?- перестав скрывать свой интерес, полюбопытствовал Артур. - Песню,- лаконично ответил сосед Эмриса, улыбнувшись, чем вызвал очередной стон Мерлина и заставил друзей распахнуть рты в немом удивлении. Поняв их не заданный вопрос, он пояснил:- Да-да, он не может петь на публике, но – спор на то и спор. Или выполняй, или на всю жизнь прослывешь слабаком. Мерлин наконец отнял руки от лица, зло сверкнув глазами в сторону Гвейна, и схватил со стола бутылку пива, вознамерившись довести себя до той кондиции, когда чувство стеснения окончательно его покинет. - Эй, парень, расслабься,- друг похлопал его по плечу.- Чтобы тебе не было так сложно, я спою первым. И Гвейн, покачиваясь, взошел на сцену. С первыми аккордами песни закатили глаза все, кроме Ланса, пожирающего глазами объект своей страсти. Однако «певцу» было откровенно по барабану. Он шатался около микрофона, размахивая недопитой бутылкой пива, и самозабвенно голосил песню All by Myself Селин Дион. Он пел с проникновенностью и искренностью в стельку пьяного человека, заставляя друзей и прочих посетителей то снисходительно улыбаться, то смеяться. Только Мерлину было не до шуток: он методично опустошал свой сосуд с выпивкой, надеясь потерять контроль и достичь блаженного равнодушия. Песня закончилась, и Гвейн, под жидкие аплодисменты зала и очень громкие – своей компании, спустился со сцены и подошел к их столику, где на него с поцелуем тут же набросился Ланселот. Друзья одобрительно заулюлюкали и захлопали, а Гвейн, жутко довольный собой, только зарывался пальцами в шикарную шевелюру брюнета, выстанывая в поцелуй что-то нечленораздельное вроде «ну наконец-то» и «сколько можно было ждать, идиот». Когда парочка все же приняла сидячее положение, только что выступивший с улыбкой подмигнул Мерлину. - Твоя очередь. И ты знаешь, чем тебе грозит отказ от… - Ох, просто заткнись. Эмрис, прихватив свою бутылку с пивом, выполз на сцену. Перед глазами все плыло, и он выбрал песню, которую знал назубок, лишь для того, чтобы, зажмурившись, выдержать все пять с половиной минут этого ада. Он расслышал, как Гвейн крикнул ему: «вперед, парень!», и просто показал средний палец в ответ. Полминуты, пока шло вступление, Мерлин старался дышать как можно глубже и думать как можно меньше, пока внезапно не понял, что ему, в общем-то, действительно наплевать. Похвалив себя за хорошую работу, он просто подошел к стойке с микрофоном и, обхватив ее одной рукой, начал петь. All this feels strange and untrue And I won't waste a minute without you My bones ache, my skin feels cold And I'm getting so tired and so old (Все вокруг кажется странным и ненастоящим, И я не хочу тратить ни минуты без тебя. Мое тело болит, моя кожа чувствует холод, Я становлюсь таким усталым и старым…) И тут Мерлин понял, что он, в общем-то, выбрал не совсем обычную песню. А точнее, ткнув пальцем в первое попавшееся знакомое название, он начал петь то, что как нельзя лучше говорит о его чувствах к Артуру. И тогда Эмрису безумно захотелось увидеть его лицо, но всколыхнувшийся в душе страх заставил зажмуриться еще крепче. Душа звенела и вибрировала, пальцы покалывало, и что-то в груди отчаянно рвалось наружу, но Мерлин не обращал внимания. Он должен закончить – даже не ради того, чтобы не проиграть Гвейну. А вдруг эта песня – ключик, который поможет Артуру вспомнить?.. Мерлин судорожно вздохнул и продолжил: The anger swells in my guts And I won't feel these slices and cuts I want so much to open your eyes Cause I need you to look into mine (Ярость поднимается внутри меня, Но я не буду чувствовать эти раны и порезы. Я так хочу, чтобы ты открыл свои глаза, Потому что мне так нужен твой взгляд…) И тогда пришла боль. Тогда открылись все старые раны на сердце: и те, которым едва исполнилось несколько дней, и те, которым было более полутора тысяч лет. Мерлин чувствовал, как орган, качающий кровь, стал выплескивать ее наружу, обливаясь ею, словно слезами. Парень судорожно выпустил из рук стойку, схватившись пальцами за рубашку и прижав ее так тесно к груди, словно надеялся, что это поможет ярко алой жидкости и пролиться наружу. Tell me that you'll open your eyes Tell me that you'll open your eyes Tell me that you'll open your eyes Tell me that you'll open your eyes (Скажи мне, что ты откроешь свои глаза…) И если бы Мерлин в этот момент открыл глаза сам, он бы увидел, что все вокруг остановилось. Посетители перестали пить и есть, неотрывно следя за парнем на сцене, официантки прижимали подносы к груди и закусывали губы, не в состоянии противостоять той силе, что сейчас сквозь каждую клеточку тела добиралась до души и пронзала ее теплыми и яркими электрическими разрядами. Гвейн уронил челюсть, Ланс распахнул глаза, словно принял призыв в песне на свой счет. Персиваль улыбался, Моргана просто таращилась на сцену, изредка моргая, словно боясь пропустить что-то очень важное. Гвен смаргивала невольные слезы, замерев с приоткрытым ртом. Остановилось все. Казалось, стояло даже время. И у Артура стояло так, как никогда прежде до этого. Он чувствовал, как самый чудесный голос из тех, что он слышал, обволакивает его патокой, заливается в уши, добирается до сердца и просачивается в кровь. Волосы на всем теле давно встали дыбом, кожа покрылась мурашками, глаза странно увлажнились, а внизу живота тянуло так остро и так сладко, словно эти мягкие полные губы сейчас касались не микрофона, а его, Артура, и словно эти тонкие длинные изящные пальцы сжимали не клетчатую рубашку, а его, Артура, волосы. И все это вкупе было так невыносимо прекрасно и так невозможно убийственно, что блондин разрывался между желанием заткнуть уши и навсегда забыть этот голос, и желанием слушать, слушать его вечно, каждый день и каждую ночь, наслаждаться и пропускать через себя, заставляя не только петь, но и кричать, стонать, умолять, шептать… «Мерлин…» Мерлин увидел бы все это, если бы открыл глаза. Но ему было так больно и страшно, что он, скрипя зубами, продолжал петь, зажмурившись: Get up, get out, get away from these liars Cause they don't get your soul or your fire Take my hand, knot your fingers through mine And we'll walk from this dark room for the last time (Просыпайся, убирайся, беги от этих лжецов, Потому что они не зажгут огня в твоей душе. Возьми меня за руку, и пусть наши пальцы сплетутся, И мы уйдем из этой комнаты раз и навсегда…) Мерлин чувствовал влагу на своих щеках и проклинал себя за собственную чувствительность. Он отрывал каждое слово песни как от сердца, стараясь донести голосом лишь до одного адресата и даже не надеясь, что кто-то еще это почувствует. Every minute from this minute now We can do what we like anywhere I want so much to open your eyes Cause I need you to look into mine (Каждую минуту, начиная прямо с этой, Мы можем делать все, что угодно, везде, где угодно… Я так хочу, чтобы ты открыл свои глаза, Потому что мне просто необходим твой взгляд…) «Мерлин, посмотри на меня»,- повторял про себя Артур, как мантру. Ему казалось, что каждое слово песни сигналит ему, зовет оглушительно: «Артур!» - а он не может ответить. Он был в смятении, он не знал, что с ним происходит, но отчего-то ему было жизненно важно увидеть два синих океана, словно те способны открыть ему тайну… «Это глупо! Я призываю его к тому, чего не могу сделать сам»,- злился на себя Эмрис. В конце концов, что будет, если он просто коротко окинет взглядом толпу и посмотрит на Артура? Ничего особенного… И он открыл глаза. Tell me that you'll open your eyes Tell me that you'll open your eyes Tell me that you'll open your eyes Tell me that you'll open your eyes (Скажи мне, что ты откроешь свои глаза…) Голос Мерлина звенел, как струна, натянутая до предела. Таким был и он сам: он вдруг увидел десятки лиц, обращенных на него, и глаза, в которых читались восхищение, неверие, благодарность, и еще много-много всего, чего Эмрис и сам не мог понять. Он видел остолбеневших людей, и вдруг понял, что это – то, что он сейчас делает – едва ли не лучше магии. И он вдруг почувствовал такую волну счастья, которая окончательно накрыла его, стоило увидеть самые важные и родные голубые глаза, в которых стояли слезы, и плескалась такая кристально чистая нежность, что становилось больно, больно смотреть на это, будто на солнце; нет, на самую яркую в мире звезду. И Мерлин смаргивал собственные соленые капли, при этом счастливо улыбаясь, и время зазвенело – так звенит стекло перед тем, как разбиться. Мгновенье растянулось в вечность, и Эмрис из последних душевных сил, на выдохе полу-пропел, полу-прошептал, глядя только в глаза Артуру: All this feels strange and untrue And I won't waste a minute without you (Все вокруг кажется странным и ненастоящим, И я не хочу тратить ни минуты без тебя…) Оглушительный проигрыш, переходящий в окончание песни, потонул в лавине аплодисментов. Посетители бара встали, официантки побросали подносы на столы и стойки, многие плакали, а Артур… Артур просто стоял и смотрел на него так, словно видел впервые. Мерлин спустился со сцены, игнорируя выкрики «бис», и подошел к все еще не отошедшим от шока друзьям. Те наперебой бросились расхваливать его талант, а он лишь смущенно улыбался и заливался краской, не отводя взгляда от своего короля, который был похож на мумифицированную, залитую воском копию себя. Когда компания с радостными криками отправила на сцену Персиваля, Мерлин пересел на самый темный край их дивана, около Артура. А тот вдруг повернулся, бросил что-то вроде: «ни о чем не спрашивай, я сам не очень-то понимаю, что делаю» и поцеловал его так нежно, что, стой Эмрис на ногах, непременно рухнул бы на пол. Но, как только он собрался ответить на поцелуй, Артур вскочил и, извинившись и попрощавшись со всеми, куда-то умчался. Сказать, что Мерлин удивился – ничего не сказать. Когда остальные тоже собрались расходиться, Эмриса окликнул Гвейн. - Слушай, совсем забыл тебе сказать! Все уже в курсе, что через три дня мы выступаем в новом клубе на его открытии. Это очень престижно и все такое, но буквально несколько минут назад мы единодушно решили, что в этот раз ты точно не отвертишься и будешь петь. Мерлин никак не отреагировал на реплику друга, а лишь зачем-то спросил: - Что за клуб? Гвейн почесал бровь. - Как же его?.. Дурацкое название. «Альбинос»?.. «Бульон»?.. Ланс чмокнул его в макушку и сказал: - «Авалон», идиот. Мерлину показалось, что его сердце сейчас разорвется. А еще он вдруг понял, что через три дня все решится. Потому что все должно закончиться там же, где и началось. _______________________________________________________________ Упоминаемая в главе песня: Snow Patrol - Open Your Eyes