Глава 2. Друзья-приятели
8 июля 2014 г., 18:36
— Они немые, — сказал. — Простите? — Картины не нравятся мне потому, что они немые. Они как люди, которые шевелят губами, но голоса нет. Алессандро Барикко, "Мистер Гвин"
***
— Ну чего ты тут засел! — Темир никогда ничего не спрашивает, он восклицает, возмущается и всячески шумит — это его друг еще со студенческих лет выучил превосходно и пропускает мимо ушей всю излишнюю эмоциональность. — Рисую. — В семь утра! — Ну ты же зачем-то притащился ко мне в такую рань. — А я не ложился! — хвастается Темир, мужественно борясь со сном, но глаза так и сползаются к переносице, а веки норовят слипнуться. — И сколько дней? — Третий! — Оно и видно... — Эргаш даже уточнять ничего не стал, и так ясно — приятель изводил себя на спор. В этом весь Темир — только дай об заклад побиться. Жалуются, что неделями пропадает и не появляется на работе, в студии, причем высказывают все тому же Эргашу. А он этому оболтусу кто, жена или мать родная, что ли? Товарищ студенческий. Но что поделать, если больше не с кого о сироте спросить, кроме как с друга? — А ты все носом по холсту возишь! Пора на нормальное железо переходить, вон как я. Кому эта рухлядь старомодная нужна! — Боюсь, монитор от краски испортится. — Зануда! Ты же все понял. Вон, смотри, какая погода на улице хорошая! — Темир порывисто распахивает гардины, впуская в пыльную комнату тусклый серенький свет. — Ага. Туман, — соглашается Эргаш и все-таки откладывает кисть — невозможно же так работать — и нацепляет на нос полукруглые очки. Писать он по старой привычке старается без них, а вот дальше пары локтей перед собой уже мало что видит. — Как обычно. Когда я выглядывал неделю назад, там было то же самое. — Неделю! — друг обличающее тычет в него пальцем. — Вот, неделю! Мхом порос, лишайником! — У меня отпуск, имею право. — Как только тебя еще твои ученички не сгнобили, тихоню такого, — качает головой Темир и, сорвав с крючка пальто, метко бросает другу в голову — тому приходится ловить, чтоб эскиз не испортило. — Наши интернатские такого тютю давно бы выжили. Собирайся! — Значит, мне повезло со школой. — Собирайся, говорю! — Куда? — все еще пытается слабо сопротивляться Эргаш, с явным неудовольствием поглядывая за окно. — Куда скажу. На дискач. В рок-клуб. К Урману и Нерке. На набережную. По бабам, — перечисляет приятель. — Да хватит башкой крутить! Ну в музей хотя бы пошли, пень замшелый! — Хорошо, — быстро соглашается «пень», пока в ход не пошли совсем уж дикие варианты...***
Дорогу до Центра Современного Искусства даже при большом желании, заглядывая во все магазинчики по пути, проблематично растянуть дольше, чем на полчаса. Всего-то два квартала, через широкий выгнутый мост, под которым в туманной дымке плещется по-зимнему серая вода канала, и направо, мимо заброшенной стройки. Окружающий ее забор тоже изобилует, хм, современным изобразительным искусством, зачастую весьма причудливым, и Темир в очередной раз предлагает выпилить кусок с особенно красочными посылами и признаниями да приволочь в музей. Мол, пусть знают о настоящей современности. Эргаш молчит и думает, что стоит ляпнуть «а слабо и правда?», и друг тут же реализует сказанное. Он всегда всем доказывает, что невозможного нет. Пытается... Весенняя хмарь, просвечивающее сквозь сплошную белую пелену облаков пятно солнца. Одинаковые, как под копирку, балконы с коваными решетками и массивные двери. Только цветы на окнах отличаются да белье на веревках, уныло обвисшее в ожидании ветерка. Что поделать, строили квартал давно и заботились не о красоте, а о стоимости земли в центре города, на кою надо впихнуть как можно теснее дома-коробки и продать побольше квартир. Но старый, выгоревший квартал Черных Фрезий еще смотрит на мир с таких же древних картин и нравится Эргашу куда больше... но выбирать не приходится. Идут в молчании. Темир мужественно борется со сном, Эргаш бредет, упрятав нос в клетчатый шарф, и временами поглядывает на приятеля поверх очков: не хлопнется ли в обморок от усталости? Но тому не впервой. «Часы работы с 8:00 до 20:00» — гласит вывеска на широких стеклянных дверях. — А я говорил, что надо еще подождать, — бросает Эргаш, сверяясь с часами. 7:45. — Да какая разница, подождем! «Ну конечно, тут-то ты уснуть не боишься, а на стуле, с чашкой кофе в руках, давно бы отрубился», — думает художник, оглядывая улицу в поисках вдохновения: как бы потратить еще пятнадцать минут? На глаза попадается «народное творчество» на заборе, и Эргаш отворачивается в сторону музея. Ну их, такие вдохновения! Но говорят, удача чаще улыбается тем, кто встает рано... ну или не ложится совсем. Пожилая женщина-смотритель пару минут изучает зябнущих под дверью парней: блондина в щегольской курточке и рыжего в длинном пальто — и все-таки выглядывает наружу. — На выставку пожаловали, молодые люди? — Боюсь, мы немного рано, — признает один, поднимая голову из-за своего шарфа. Бледный, с пятнами веснушек на щеках и носу, голубоглазый, как это часто у рыжих бывает; на носу очки сидят полукруглые, а над бровью — родинка. Женщина, тут же окрестив его «серьезным и ответственным», оборачивается ко второму. Тот героически пытается сфокусировать на ней взгляд раскосых карих глаз, но не преуспевает. Пьяный, что ли? — Доброго утра вам, почтенная дама, — вполне связно здоровается он, и женщина слегка оттаивает, хотя все еще недоверчиво косится: смуглый больно для блондина, крашеный, что ли? И кольцо в брови — совсем молодежь стыд потеряла, еще бы в нос воткнул, как бык фермерский! — Доброе. Проходите, что уж мерзнуть, — все же приглашает она, — у нас выставка открылась новая, из столицы привезли. Шедевры старины неизвестного авторства. — У вас же музей современного искусства! — восклицает блондин, голос его эхом отдается в просторном и пустом холле. — А не... — Мы с удовольствием посмотрим, — перебивает его второй, повысив голос, — старину я люблю. Благодарю, экскурсий не надо, только два билета. Я многое знаю о живописи того времени. — И, когда их пропустили в дверь на первом этаже на свидание с изобразительным искусством, советует: — Тем, ты или молчи, или иди спать. Тебе охота под дверью топтаться? Стены, часто завешанные картинами. Тяжелые рамы почти соприкасаются, полотна висят в три ряда, и Эргаш изо всех сил вглядывается в верхние, но все равно мало что может разобрать. — Ну что тут интересного! — шепотом возмущается меж тем Темир. — Можно подумать, я этого на учебе не насморелся. Домики, пейзажики, море и горы, портреты крестьян каких-то... Во, что я говорю, типичный образец: селянка возле родной хижины на фоне дремучего леса. Тьфу! — Ну зря ты. Это же, между прочим, тот самый знаменитый «Луч». — Да? Не признал. Так это ты, сволочь, меня на втором курсе на контрольной завалил! — гневно обличает он ни в чем не повинный холст. Полотно безмолвствует, зато вступается рыжий: — Учить надо было. Хоть сейчас запомнил бы. С ним, между прочим, много легенд связано. Например, о слепой старушке-художнице, создавшей за свою жизнь множество таких прекрасных картин, но после пожара уцелела только эта. Посмотри, как удалась хижина, как тонко прорисована девушка. — Да в сборнике сказок я такие легенды видел! — Все равно. Подумай только, как слепой человек мог изобразить так восхитительно то, чего никогда не видел? — Посидишь еще пару лет, утолопившись в свою мазню, и сам мне расскажешь, — предрекает Темир, потихоньку обходя вставку по кругу. — Чушь это все. Эргаш не настаивает и, щурясь за стеклами очков, вглядывается в верхние, рассматривает натюрморты и пейзажи (горы, море и леса, как недовольствовал Темир, но это их не портит), и, наконец, ищет глазами друга — что-то тот притих подозрительно. Убежал смотреть искусство современное, наплевав на старинное? Но неугомонный спит. Вот так вот запросто, усевшись на куцей лавочке смотрителя и привалившись к стене. «Да, приятель, "Луч" свалил тебя во второй раз», — хмыкает про себя Эргаш и возвращается к упомянутому полотну. Светловолосая девушка смотрит с холста смиренно и чуть удивленно, совсем не по-нынешнему. При процветающем феминизме женщины давно разучились не то что быть слабыми и покорными, а даже лицо-то такое сделать. А эта совсем как живая, как будто и не нарисована... Эргаш видел фотографии по качеству более худшие, чем эта картина. И, сам того не замечая, прикасается пальцем к краешку темно-синего платья, ощущая действительно растрескавшиеся масляные краски, а не подделку какую-то. Тут же возмущенно гавкает сирена, но смолкает, едва рыжий одергивает руку. — В чем дело? — подозрительно окликает из холла смотрительница. — На стену оперся, извините, — поспешно отвечает художник, глядя в сторону двери и пятясь от холста. — Осторожней будьте! — Извините, — повторяет он. Тягучий и долгий сон. Слишком долгий. Из которого легонько вырвали, потревожили. Было ощущение, что кто-то теребил краешек платья. Злата и не заметила, когда это она успела заснуть. «Матушка, наверное, уже давно встала, а я всё лежу...» — пронеслись мысли. Девушка попыталась потянуться, но тело никак не хотело слушаться — все мышцы будто ослабели непонятно от чего, свинцом налились. «Что со мной?..» — удивилась она. Злата усердно пыталась что-то увидеть, но перед глазами стояла темнота. Девушка уже начала пугаться. Сделав над собой усилие, она почувствовала, будто куда-то падает. И действительно... Злата ощутила, как приземлилась на какую-то холодную и твёрдую поверхность, ойкнула, подумав, что, наверное, свалилась с кровати, попыталась приподняться на локтях и недоуменно начала вглядываться в странную и незнакомую поверхность, на которой лежала... «На картину, на картину надо было смотреть, дурик!» — возмущался потом Темир. Но кто ж знал? Эргаш, убедившись, что смотрительница не спешит явиться и покарать посетителя, распустившего руки, оборачивается к «Лучу». И продолжает пятиться, уже сам того не осознавая. За красной лентой, прямо под рядами полотен, сидит девушка в темно-синем платье и непонимающе глядит в пол, опираясь ладонями о холодную плитку. Волосы светлые, длинные, очень длинные, на лицо падают, по полу рассыпались. «Словно у крестьянки с картины», — понимает рыжий и от неожиданности тоже садится на пол, поскользнувшись. Длинноволосая девушка бросает взгляд на источник шума, её лицо начало белеть, а голубые глаза нервно и испуганно рассматривают незнакомое помещение и людей. Девица неожиданно, как ошпаренная, подрывается с места, пошатнувшись и чуть не упав. В панике прикладывает руку ко лбу, будто пытаясь проверить, есть ли у неё жар, и жалобно вопрошает: — Где я?.. — а голос непривычно ласковый, почти детский. Она сама не знает, кого именно спрашивает. Глядит на красную ленту, отделяющую её от людей. — В темнице?.. — Глаза сделались совсем испуганными-испуганными. — Вы колдуны?! — выдает она ещё более ошеломляющую версию и, попятившись назад, натыкается спиной на ту самую картину, из которой недавно появилась. Сирена визжит во второй раз, девушка от страха ей вторит, испуганно зажав уши и упав на колени. — Не убивайте меня! — Ээ... нет... — бормочет деморализованный художник, поднимаясь и спиной вперед отступая к дверям, не замечая даже рассыпанной по полу мелочевки, вылетевшей из карманов при падении. Хотя телефон вряд ли отнесешь к безделицам. Парень чуть не сталкивается с подоспевшей смотрительницей и, торопливо извинившись, напрочь забыв про придремавшего друга, выбегает прочь. — А вы как тут очутились? — сердится музейная работница, подступая к «безбилетнице». — Почему за ограждением, просмотр даже не оплатили. До смерти напуганная девица, всё ещё стоящая на коленях, робко поднимает на неё свой невинный взгляд и, схватив женщину за край одежды, вновь смиренно опускает голову, начав упрашивать: — Матушка! Пожалейте меня, не заколдовывайте, верните домой! «Только торчков мне в музее не хватает», — читается в глазах отшатнувшейся женщины. — Ты не из Трех Гнезд часом? — осторожно интересуется смотрительница, припоминая, не сообщали ли в новостных сводках о сбежавших из той психбольницы пациентах. — Нет, госпожа, деревни такой я не знаю, — удивляется девушка. — Отпустите ль вы меня? — не побоявшись заглянуть своими ясными оченьками «колдунье» прямо в глаза, вопрошает она. — Ничего дурного я не делала... И в какой же стороне мой дом? «Блаженная или обкуренная», — однозначно решает «ведьма», уже даже о плате не заикаясь. Еще взбесится и пойдет безобразничать, кто их, ненормальных, знает? — Погоди, посиди пока тут, — успокаивающе помахивает руками она, отступая в холл, к кассе, где остались телефон и тревожная кнопка. Пусть санитары и охрана решают, куда эту особу определять. Девушка не смеет ослушаться. Аккуратно вытерев краешком одежды набежавшие от испуга слёзки, она следит за женщиной взглядом и начинает слабо припоминать, что же было до того, как она заснула. Вспомнила, как матушка собирала корзинку, как по пути к ведьминому дому ей встретился Верн и предупреждал... «Ах, Верн! Он же говорил мне, говорил, что не нужно туда идти! Значит, это всё ведьмины проделки, она продала меня колдунам?» — Сердечко тревожно забилось, девушка ещё раз оглядывается вокруг и отыскивает взглядом ту дверь, в которую совсем недавно выбежал один из колдунов. Мысли кричат, что нужно скорее выбираться отсюда, только бы удрать из этой большой темницы. Собравшись с духом и сделав вид, что хочет поудобнее усесться на полу, она последний раз бросает взгляд на колдунью и, подхватив полы одежды, перепрыгивает красную ленту, что было прыти мчится к выходу, на время забыв слабость. «Пожалуйста! У меня всё получится, получится!» — Тьфу, ненормальная! — восклицает ей вслед женщина и возвращается в зал. — Молодой человек! Здесь музей, а не ночлежка. — А! — подрывается Темир и пытается спросонья обворожительно улыбнуться. — Извините-извините. — Это ваше? — строго вопрошает та, указывая на рассыпанные безделушки. Парень оглядывается в поисках друга, узнает его телефон на полу и кивает. Торопливо собирает в кучу мобильник, кисти, полкоробочки усохшей жвачки, брелок-каплю и только поражается, как Эргаш тут ключи умудрился не посеять. А что? Уж до кучи бы... Беглянка тем временем летела прямо на стеклянную дверь музея, не приметив с непривычки, где и как та вообще открывается. Смелая девушка уже собиралась проскочить прямо сквозь стёкла, но её вовремя остановила пожилая женщина, открывшая створку с другой стороны. — Вот молодёжь, — недовольно качает она головой. Ещё чуть-чуть — и сбили бы ее с ног. — Ой, простите, матушка! — напоследок кланяется и извиняется перед ней голубоглазка, и на удачу быстро выскакивает на улицу. А женщина, бросив на неё удивлённый взгляд и, пробормотав про себя: «И сюда сектанты добрались», — заходит в музей. На улице девицу неожиданно охватила ещё большая паника, чем в «темнице». Повсюду ужасный туман, бродят люди в таких же необычных одеждах, какие на тех странных «колдунах». Однако времени на панику нет, хоть и ужасно страшно. На мгновение приостановившись, она собирается с силами и бежит дальше, куда-то в конец улицы, где людей не видно. Спрятаться, укрыться от всего этого ужаса — вот что сейчас у неё на уме. А потом, немного успокоившись, можно всё как следует обдумать. Да только и тут прохожие нашлись: идущий навстречу рыжий «колдун» отшатнулся от бегущей, как от призрака, и вот уже пытается задним ходом сдать за угол. А как может не пугать эта девица? Теперь, когда видно ее лицо, Эргаш окончательно уверился в мысли, что это двойник девушки с картины «Луч». Не надо, не надо было возвращаться за телефоном... Девушка пробегает мимо него, а потом, на чем-то поскользнувшись, летит прямо в лужу с жалобным визгом. Воспитание — неистребимая штука. Даже страх перед неведомым иной раз может спасовать. — Вы в порядке? — осторожно интересуется художник, присаживаясь рядом с ней на корточки. — Поднимайтесь, тут грязно и сыро. Девушка, измазюкав платье и подвернув ногу, уже была готова расплакаться от всех этих неудач. Но предпочитает не очень умело сдержаться, вдохнув побольше воздуха, и резво поднимается. Порыв не увенчался успехом, и она с ещё большей силой приземляется обратно, испачкав себя с ног до головы окончательно. И тут её прорвало... — Матушка!.. — плачет она. — Пожалуйста, господин колдун, верните меня обратно, прошу вас... — со слезами обращается девица. Она рыдает так трепетно и мило, будто вышла из какой-то старинной сказки. Однако Эргаш, кажется, ничего милого в такой картине не усмотрел, он оглядывается по сторонам в поисках постового. Надо же кому-то страдалицу перепоручить, она, видать, не здешняя. — Куда — обратно? Где вы живете? — В Лесоцветье, — всхлипывает та в ответ. — Недалеко от Ажурного леса. Пожалуйста, я же ничего не сделала, отпустите меня, матушка с батюшкой, наверное, уже очень волнуются. Я не знаю, сколько дней пробыла в беспамятстве у ведьмы... — Я не знаю таких мест, — сознается художник, — но сейчас найдем того, кто точно знает и поможет. — Еще бы прогнать нехорошее ощущение, что эта особа вывалилась из картины... Но нет, девушка, должно быть, просто в музее прошла за спину рыжему и там упала за ограждение. Незаметно. Бесшумно. Чушь какая. — Правда? — с надеждой вопрошает она и вроде бы немного успокаивается. — Благодарю вас, господин, вы очень добры. — Неожиданно девушка устремляет взгляд на кисть правой руки и начинает тереть её, однако какой-то неведомый знак, похожий на рыжий лист, никак не хочет исчезать. — Что это? — недоумевает она и пытается устранить его ещё усерднее. Окончательно убедившись, что этот символ отчётливо нарисован на коже, девушка снова поднимает свой напуганный взгляд на колдуна. — На татуировку похоже, — подсказывает тот, бросая взгляд на рыжий ясеневый листик, изображенный на руке девицы. Только не надо говорить, что она потеряла память и ничего о себе не знает! — Ты чего это тут расселся! — громогласно восклицает подоспевший Темир. Не замечает рассыпавшихся но мостовой волос странной особы и наступает на прядь. — Да еще и с кем! — Ай! — пищит девушка, хватаясь за зажатый ботинком локон. — Больно! — и немного укоризненно смотрит на подоспевшего странного господина, невольно пытаясь отодвинуться от него подальше — напугал он её своей громогласностью — но делает себе ещё больнее. — Фу-ты, разбросала, — ворчит тот, убирая ногу. — Чего расселся?.. Да вот тут девушка потерялась, похоже. Ты мой телефон не?.. — На, — бросает ему в руки Темир. — Заблудилась... А как очутилась-то вообще тут! — Не ведаю, — наматывая на руку пострадавшие волосы от греха подальше, признается голубоглазка. Щеки розовеют от лёгкого румянца, она смущённо опускает глаза. Присутствие двух юношей-незнакомцев, пусть и колдунов, начинает её смущать. — Верните меня, пожалуйста, домой, больше ничего не прошу... Не выдавайте меня ведьме... — Ща разберемся! — уверяет шумный «маг», хватает за руку и влечет за собой к ближайшей стеклянной будке, где подремывал и прятался от тумана усатый постовой. Красно-синий мотоцикл на антиграв-подушке страж порядка предусмотрительно прицепил к поручню на магнитный замок, мало ли придурков-лихачей. При виде колоритной парочки он соизволил проснуться и, открыв проем окна, облокотиться на край. — Здравия желаю. В чем проблема? — Да вот девица потерялась! Откуда ты там? Ещё больше покрасневшая и прихрамывающая на ушибленную ногу, девушка выдаёт: — Из Лесоцветья, батюшка. — Она слегка кланяется, но руку у незнакомца не выдёргивает — стоять и так тяжело. «Ох, если кто прознает, что я держалась за руку, как с каким-то женихом, с этим колдуном!..» Постовой глядит на нее снисходительно и забивает слово в строку поиска. Навигатор, однако, упорно хранит тайну, и ни Лесо- ни Лисоцветья, ни прочих вариаций на тему не знает. — Нет такого места. Вспомните получше, как оно называется. — Так и называется, батюшка... Лесоцветье... Недалеко от Ажурного леса, — повторяет она, вот только чувства подсказывают, что настолько далеко отправила её колдунья, что в этой дали никто про её дом родной и не слышал. Приуныла девица. Судя по взгляду, и страж порядка про Три Гнезда вспомнил. Там-то не только из Лесоцветья, даже из Зазеркалья пациенты есть... — А очутились вы тут как? — участливо задает он неоригинальный вопрос. — Имя-фамилия; паспортная карточка с собой? На этот раз девица не стала объяснять, как здесь очутилась. То ли от усталости, то ли побоявшись, что этот колдун отреагирует точно так же, как и женщина в музее. — Златой меня звать, ничего с собой нету, — отвечает бедняжка, решив пропустить мимо ушей остальные непонятные слова. — Без докуме-ентов... — констатирует постовой, все-таки распахивая дверь своей стеклянной будки. Таких граждан надлежит задержать, как говорится, до выяснения. — Это сестра моя, из деревни, извините, — вежливо произносит Эргаш, быстро подходя и увлекая ее за руку, а заодно и Темира прицепом, прочь. — Извините, что побеспокоили!
