Глава 6. Правда-матка
19 июля 2014 г., 14:58
Всем на чужом пожаре занятье по душе найдется. Кому тушить, кому глазеть, а кому руки греть. Борис Васильев, "Не стреляйте в белых лебедей"
***
Сей ночью Злате не спится. После еще одного потрясения, родного леса, увиденного на полотне в музее, девушка постоянно об этом думает. Как же он мог там оказаться и кто же его нарисовал? И господин Эргаш какой-то целый день странный после этого ходит, вон у него и свет горит за занавеской, и шаги его слышны периодически... Вдруг он уже что-то нашел про ее дом и просто не говорит? «А может ему плохо, заболел? Вечером совсем какой-то бледный был...» — думает Злата и от беспокойства встает на всякий случай проверить. Может быть, правда помощь нужна, а этот, как она уже успела понять, скрытный тип и слова не скажет? Девушка прикрывает Ирмину старую пижаму ее же длинным халатом («И откуда только у нее столько лишних вещей взялось», — все дивится Злата) и тихонько подходит к шторке. — Господин Эргаш, с вами все хорошо? — тактично осведомляется она. В комнате тут же что-то стукается об пол. — Да-да, все хорошо, — удивленно соглашается тот и начинает чем-то шуршать. — Извините, больше не буду мешать светом, — и уходит в коридор. Пять минут его нет, десять... Решившая снова прилечь девушка не сдерживается и, взволнованная, опять накидывает на себя халат, выходит в коридор, дабы точно убедиться, что все действительно хорошо. И ведь всё оказывается-таки неплохо. Сидящий на кухне художник, включив лампу, чиркает что-то в альбоме для эскизов. И, задумчиво таская из принесенного днем пакетика замороженные пельмени, хрустит ими, как сухарями. Это при оставшихся-то блинах! Злата пораженно на него косится и почему-то, сама не желая того, начинает тихонько хихикать, тут же мило краснеет, но остановиться не может. — Извините! — с улыбкой и виноватыми взглядом (оказалась в таком неловком положении — как будто специально следит или подглядывает, да еще и так позорно себя ведет) просит она прощения. — Вы голодны? Может, приготовить что-нибудь? — немного успокаиваясь, спрашивает девушка, переживая, вдруг хозяину жилища ужина оказалось мало. Зато Эргаш краснеет далеко не мило — как и всякий рыжий, он заливается краской мгновенно и до корней волос. Ну вот еще чего для счастья не хватало — эта девица догадается же и Темиру, и Ирме рассказать о маленькой ночной привычке точно с таким же невинным видом, как обозвала кой-кого со слов подруги. Тогда ж нескоро позабудут, еще и прозвище придумают! С такими друзьями и врагов не надо никаких, как говорится. Зато не будут недоумевать, куда так быстро пропадает в доме художника принесенная еда. — Нет, не надо... Это я заработался, — отодвигая с глаз долой тарелку (как оказалось, пустую, из-под блинов), с запинкой объясняет Эргаш. — Не обращайте внимания, ерунда какая... Сами почему не спите-то? — Э... да вот что-то сна ни в одном глазу... совсем, — окончательно перестав хихикать, начинает оправдывать свои ночные похождения Злата. — Думаю о родном лесе, откуда он мог взяться на той картине? — вопрошает она, слабо надеясь, что Эргаш хоть что-то разъяснит. Тот вздыхает, приглашает ее жестом за стол и отходит прятать компромат на место, в холодильник. В открытом альбоме виднеются схематичные наброски незнакомых лиц, и все как одно выражают разную степень удивления или недоумения. Похоже, что-то другое сегодня из-под руки Эргаша появиться просто не способно. — Откуда вы знаете, что это именно тот лес? Мало ли похожих друг на друга лесных массивов... Девушка присаживается и ненароком засматривается на зарисовки. — Ну как же... Что ж я, родного леса не запомню?.. И эта сторожка совсем точь-в-точь как та, в которую народ боялся заходить почему-то. А мы с братом бегали... — совершенно уверенно утверждает она, поглядывая на голодного, по ее мнению, хозяина. — Нет, наверное, я что-нибудь да приготовлю, — заключает и встает. На лице рыжего появляется легкое недовольство. — Злата, я сказал, что не стоит, разве нет? Девушка, почувствовав, что ведет себя слишком навязчиво, смущается и виновато мнется у стула. — Простите... Я, наверное, вам мешаю, да? Вы тут рисуете, а я со своими вопросами... Вы простите меня. Доброй вам ночи, — проговаривает она, собираясь быстренько уйти обратно в комнату. Эргаш ее не останавливает и с облегчением лезет в холодильник за «привычным кормом». Знал, конечно, что с покоем можно распроститься, как гостью домой пустишь, но чтобы и днем, и ночью... Так до утра и украшал удивленными рожами бумагу, пока одна не вышла забавной, с торчащими в стороны волосами, чем-то напоминающими Ирмины. А почему бы, собственно, и друзей загадкой не озадачить?..***
Вечером следующего дня Злата неспешно занимается делами, уже ставшими для нее привычными: хлопочет на кухне, напевая какую-то незатейливую мелодию, а примостившаяся рядом, на откидном подоконнике, пташка ей вторит. Их песню прерывает не к месту вклинившийся дверной звонок (на этот раз кто-то умный догадался, что можно не барабанить изо всех сил в бедную дверь, а просто нажать на кнопку). Злата откладывает в сторону ножик, которым нарезала только-только испекшийся яблочный пирог, и с перекинутым через плечо полотенцем бежит открывать, пока рыжий художник с другом чем-то заняты в комнате. Через несколько секунд перед ней предстает какая-то очень красивая девушка. Злата замирает, с некоторым смущением и даже некоторым восхищением разглядывая ее. Черное коктейльное платье красиво очерчивает девичью фигурку, но при этом не выглядит вульгарно, даже с таким совсем не скромным декольте. Платье достигает пола, спадая вниз красивыми волнами, и, как и черные туфли на высоком каблуке, подчеркивает стройные ноги. Прямое, красиво уложенное каре красивого каштанового оттенка. Глаза, умело подчеркнутые макияжем, сверкают словно звезды. Сама девушка снизу вверх посматривает на Злату нежно и с улыбкой, но через некоторое время в ее глазах появляется какой-то вопрос. Злате она чем-то смутно знакома... Через несколько секунд такого молчания из уст красавицы слышится: — Та я это, я, что, так изменилась? — Она неловко приглаживает выбившуюся и упавшую на глаза прядь. — И-ирма?! Это, что ли, ты? — ошарашенно восклицает Злата, зажимая рот рукой. — Ах-ха-а, не узнала! Богатой буду! — чмокая подругу и приобнимая ее, «красавица» наконец заходит в квартиру и захлопывает за собой дверь. — Как ж давно не виделись, я уже успела соскучиться, моя масечка, — потрепав девушку за щечки, как ребенка, говорит она. — О-о, какой у вас тут за-апах с кухни доносится. Этот гавнюк культорологический еще не успел все сожрать? — осведомляется, снова немного нервно поправляя прическу, и вручает Злате очередной пакет с продуктами. — Еще отсюда слышу, что пришла наша разноцветная коза! — восклицает из комнаты упомянутый. Ошибиться, есть ли в доме Темир, стало практически невозможно с тех пор, как он купил байк, и теперь оный, припаркованный где-нибудь неподалеку от квартир Эргаша или Урмана, красноречиво свидетельствовал, что к ним нагрянули гости. — Ой-ой-о-ой, кто бы говорил! И уже не разноцветная, и не коза! — отвечает ему художница, топая вместе со Златой на кухню. — Ну-у, как вы тут живете, голубчики? — интересуется она, запихивая в холодильник целую кучу сосисок. Видя недоуменный взгляд Златы, поясняет: — Та это у родственничков-проглотов стащила. Скоро детей от пуза перекормят и сами объедятся, спасаю бедняг от ожирения. — А-а... — посматривая на это изменившееся чудо в платье, протягивает Злата. — Ирма, а что, у тебя сегодня какой-то праздник? Ты такая краси-ивая! — искренне восхищается она. А чудо умиленно бормочет из холодильника: — Ой-ой-о-ой, как приятно-то, как приятно! Та не, просто моя художественная натура снова взыграла и затребовала перемен! — Я бы тебя не узнал, Ир, — заявляет вместо приветствия подошедший Эргаш, но ворох комплиментов разбавляет его друг: — Это почему не коза! Была коза в юбке, стала коза в платье, и всех делов. Признавайся, ты посеяла? — Темир сует ей под нос толстую беличью кисть, изрисованную замысловатыми узорами. Сердито высунувшись из холодильника и успев разглядеть протянутый предмет, Ирма надуто поглядывает на друга-подкольщика: — А ты баран в штанах, раз с козами в платьях разговариваешь! Нет, не мое добро, у меня все тоненькие, — и, вновь зачем-то прячась за дверцей холодильника, прибавляет: — Спасибо, рыжик-Эргашик, хоть вы со Златушкой оценили. — А я говорил, что это твоя, склерозник! — нисколько не заботясь о чужих обидах, восклицает нахал. — Я ж ее с твоим телефоном и прочей дребеденью в музее подобрал, когда ты все раскидал и удрал, меня не дождавшись! — Я кисти в карманах не ношу, — вздыхает рыжий и забирает находку. — Ну ладно, одной больше... Наконец расставив все оставшиеся в пакете продукты по местам, Ирма подходит к Златиному пирогу. — М-м, какой вкусный, а мне нельзя! У меня сегодня свидание, меня накормят, — поворачивается ко всем девушка, довольно поглаживая живот в предвкушении. — Так что ты давай побыстрее, Эргашик, объясняй, зачем звал, и я пошла. — Ой, ух ты! У тебя жених появился, да? — все больше дивится сегодняшним событиям хозяюшка. — Аха... Можно и так сказать, — неуверенно, но все же подтверждает та. — Главное, чтоб состоятельным был! — зычным шепотом возвещает Темир. — А то козу ведь не каждый прокормит... Ай! Рыжий! — Хватит уже! — сердится тот. — Хоть раз побудь серьезным, — и рассказывает друзьям и о настоящей встрече со Златой, и о несуществующей деревне, и о странной картине... Потом притащили старый универский учебник, еле откопанный на полках, и нашли изображение «Луча», коего Темир снова назначил виновным в заваленной сессии. — О-о... — выдыхает Ирма, пялясь картину и на Злату попеременно. — Ну... в принципе, похожа. Златик, а может у тебя в роду была какая-нибудь пра-пра-пра-пра-бабушка, которая позировала какому-нибудь художнику?.. — обращается она к побледневшей девушке. А та, уже давно онемев и от рассказа, и от «Луча», разглядывает свое собственные волосы, платье, лицо... Правда, в уменьшенном варианте. — Я-я... Это... — непонятно что произносит она, потихоньку начиная сползать со стула. — Э-эй, эй! Ты что?! — подхватывая ее, пугается Ирма и хлопает девушку по щекам. — На картину, на картину надо было смотреть! — как всегда громогласно сокрушается Темир. К впечатлительной особе он не лезет, там и так хлопотливых помощников хватает, вон, одна воды налить торопится, другой за плечо придерживает и тормошит. — А не на дверь! Да что смотрительница, что б она тебе сделала? А такое пропустил! — А ну помолчи ты уже! — неожиданно зло обрывает его Ирма. — Златик, солнышко, эй, ну ты что, не отключайся смотри! Ох, довели ребенка, совсем она, видно, память потеряла... Ну или... — Ирма не договаривает, переваривая в голове свой безумный вариант. — Ах, все хорошо, со мной все хорошо... — лепечет впечатлительная девица, потихоньку приходя в себя от воды. Но не тут-то было, видимо, потрясение все-таки сильнее. Злата начинает рыдать так же неожиданно, как недавно чуть не упала в обморок. — Ирм-а-а!.. — утыкаясь девушке в плечо, заливается она. — Меня засунули в картину, я все это время была в картине!!! — заключает потрясенная, а у Ирмы от этого всего уже мурашки побежали. Она, заметно нервничая, приобнимает Злату и, не зная, что делать и как вообще на это реагировать, просящим помощи взглядом окидывает ребят. — Да брось, это все какая-то мистика получается, — слабо возражает Эргаш. — На дворе 1894-й, а эта картина датируется примерно 300-350-ми годами, не могла же она провести в картине столько вре... мени. На этих словах девушка подозрительно притихла, а потом, побледнев хлеще некуда, подняла на юношу округленные глаза, сверкающие от слез. — К-какой сейчас год? — уже чуть ли не заикаясь, переспрашивает бедняжка. — Я пошла к ведьме в триста пятнадцатом. — Круто! — восклицает Темир, не замечая окаменевших лиц друзей и Златы. — Как в «Потерявшихся во времени», там еще такие крутые варвары были с возможностью ломать витрины, всегда ими играл! Тут Ирма не выдерживает и со всей дури швыряет в него своей туфлей. — Да заткнись ты уже!!! — Потом переводит взгляд на Злату и подытоживает: — Охренеть. Девушка же сидит никакая, слезы будто застыли, ей хочется просто исчезнуть. До нее медленно начинает доходить жестокая правда, ведь если прошло столько веков, то ее семья сейчас... Злата неожиданно для всех вырывается из Ирминых объятий и, содрогаясь всем телом, выбегает в комнату. — На себя бы посмотрели! — потрясая пойманным «снарядом», злится Темир. — Ее успокаивать надо — показать, что все нормально и не первый раз бывает! Даже если это не так. А вы сидите с перекошенными рожами, как будто хоронить ее собрались! — А-а, это ты так успокаиваешь, значит? Так в следующий раз предупреждай, пожалуйста, не то совсем непонятно! — взрывается Ирма, подходит к нему и отбирает туфлю. — Вот что нам теперь делать, а? Бред какой-то... — и по привычке взъерошивает волосы. — Обязательно! Буду говорить «внимание, Ирма, шутка!» или «прошу внимания, начались утешения», — язвит тот. — Давно надо было начинать, ага! За перепалкой они даже не замечают, что рыжего-то рядом уже и нет.***
В комнате очень тихо. Так тихо, что, наверное, если бы паучок Вилли, как его называла Ирма, был бы жив, то не остался бы незамеченным, чего не скажешь про Злату. Девушка полностью спряталась под одеялом и, ко всему прочему, накрылась сверху подушкой. Чем она там дышит — непонятно. Злата тихо отдает свою боль этой образовавшейся темноте под одеялом и, как заведенная, твердит про себя, глотая соленые слезы: «Вот сейчас я засну снова... и обязательно вернусь к тебе, матушка... батюшка... братик... Я вернусь... вот сейчас...» Вот только ничего не происходит, и Злата, открывая глаза, опять оказывается все в том же проклятом мраке. Девушка даже надеется, что ей скоро станет нечем дышать и вот тогда-то она точно встретится со своей дорогой семьей. Кто-то вежливо пару раз стучит в шкаф за неимением двери, но разрешения не дожидается и, судя по легким шагам, заходит за занавеску. — Злата? — спрашивает с легким недоумением. — Куда наша Злата делась? Девушка, конечно, все слышит. Вот только не нравится ей этот голос — только лишнее подтверждение того, что все это ей не приснилось и она сейчас не дома в своей теплой кроватке. — Меня нет... Я теперь призрак... Нет! Это вы призрак! Вас не существует! Мне все снится! — отчаянно убеждает она саму себя через силу. — Так вот где Злата, — удивляется ей гость, как маленькой, и, присев на корточки, осторожно приподнимает край подушки. — Нашлась. Задохнетесь ведь так лежать, как призрак вам говорю. — Вот и хорошо, — щурясь от неожиданно проникшего в темень света, жалобно говорит девушка. — Может, наконец вернусь к своей семье... которой... которой... уже, оказывается, давно не стало... — не выдерживая и снова начиная плакать, Злата отворачивается к стенке. — За что?.. — непонятно у кого спрашивает она, уже не надеясь получить ответа. — Но ведь не бывает такого, чтобы кто-то почти полторы тысячи лет... Злата, тут какое-то недоразумение. Разве вы можете это как-то объяснить? Может, вы просто из другой страны, где принято иное летоисчисление? А картина — совпадение... Всхлипы ненадолго приостанавливаются, девушка как-то задумчиво поворачивается к Эргашу. — Вы думаете?.. А откуда же тогда взялся этот лист? — снова показывая свою «татуировку» на руке, спрашивает Злата. — А как же ведьма? Она же была! У нас в стране были колдуны, все в них верили! И почему же вы никак не можете найти мой дом на этих ваших... картах? И что же я тогда вообще делала на этой картине, когда вообще никогда никому не позировала, особенно у этой сторожки? — подобно Ирме засыпает она вопросами и пронзает до глубины души своими голубыми глазами. — Мне тоже временами никто не позирует, но как-то же я рисую, - пожимает плечами Эргаш, выбрав из неудобных вопросов самый безобидный. — Может, тоже на кого-то похоже получилось? — Ну а как же я тогда в этом вашем музее оказалась?.. Я же точно помню, что откуда-то упала... — не унимается девушка. — Может, толкнул кто-то? Или споткнулись? — из чистого упрямства выдвигает версию рыжий. — Да никто меня не толкал! Я из картины вывалилась, неужели непонятно?! — неожиданно, нехарактерно для себя взрывается Злата, буквально выпрыгивая из кровати. — Никто мне не верит! Никто мне уже не сможет помочь! Мне вообще уже полторы тысячи лет, оказывается! И все, кого я знала, ВСЕ умерли, никого не осталось, никого!!! Я не смогу жить, зная это... — утихомиривается она, опустив голову и замирая. — А разве я не пытаюсь помочь? — только и спрашивает художник, так и оставшись сидеть, голубые глаза из-за полукруглых стекол глядят растерянно. Не дожидаясь ответа, он поднимается и уходит, задвинув за собой занавеску. Если никогда не умел утешать взрослых, то и не стоит, наверное, начинать, так ведь? Злату начинает грызть вина, но боль от узнанного и страх, как же теперь жить дальше, затмевают все. Девушка снова прячется под одеяло, будто надеясь, что оно укроет ее от всех бед.
