Глава 7. Экстра-класс
22 июля 2014 г., 23:41
— А чьих кистей произведения? — К сожалению, кистей нет! — Неважно, кисти мы сами приделаем! к/ф "Не может быть"
***
Вот уж прошло два дня, как Злата узнала страшную новость о себе. С Эргашем они почти не разговаривали: девушка наготовит еды, настирает белье, а сама потом в своем закутке скрывается да старается никому на глаза не попадаться, даже забегающей Ирме. Ходит как тень, будто неживая. Да и не хочется ей теперь жить вовсе. Совсем замкнулась в себе девица. С одной пташкой все сидит, разговаривает по-своему, все гладит ее, гладит... Та ручная совсем стала и не улетает от нее. Вот и сейчас глядит с ладошки так понимающе... Вдруг, чирикнув, слетает она с руки да и направляется в сторону окна. Злата удивленно встает за ней, посмотреть, куда ж это птичка-невеличка собралась. А за окном картина странная-странная: на старый, раскидистый, только-только распускающий молодые листочки платан лезет кто-то рыжий и подозрительно знакомый. Нацепил кроссовки чуть не выброшенные, которые намедни отбил, вместо пальто — какую-то куртку драную. И лезет. Профессионально так, сноровисто, как будто только тем каждый день вместо зарядки и занимается. Некоторое время посмотрев на это чудо, девушка вдруг будто очухивается от чего-то и, загоняя птичку в клетку, чтоб случайно не улетела, открывает окно и недоуменно зовет: — Господин Эргаш? А... вы что делаете? — Она, конечно, помнит, как брат все время ей таким образом яблоки доставал, но снизу всегда хотя бы наготове была солома, если что... А тут даже не плодовое дерево, да и соломы нету, если грохнется так грохнется... — Да тихо ты, не кричи под руку, — одергивает ее свесившаяся из соседнего окна старушка. Благообразная, волосы в шишку на затылке собраны, а на рукавах такие оборочки старомодные, что сразу и ясно, кто рыжего давеча платьем оделил. Злата извиняется и продолжает дальше созерцать эту занятную картину. Меж тем учитель рисования, сегодня, похоже, вообразивший себя учителем физкультуры, скрывается в листве. Звуки оттуда доносятся интригующие: приглушенные ругательства и треск веток. Как-то не позволял себе до этого воспитанный парень сквернословить... — Что там, милок? — не выдерживает бабка. — Когти своей Фасе подстригите, в конце-то концов! — приходит ответ. — А лучше бы и крылья тоже! А наблюдающая за всем этим девушка чувствует, как потихонечку начинает за него беспокоиться все сильнее. — Вы, пожалуйста, осторожнее... — тихонько, чтоб не отвлечь, просит она, пытаясь понять, что ж это за Фасю такую он там из ветвей выуживает. — Да ему не впервой, — вздыхает с сожалением старушка. — Внуки, урожденные пакостники, как выросли, совсем от рук отбились. Издеваются над бабкой — как кошка моя померла, подарили летягу. Кошки, бабуль, говорят, прошлый век! Ну взяла. Вроде и привязалась к этой морде хитрой. А она, пакость шустрая, в клетке болеет, а как выпустишь — так и норовит в окно улизнуть! Уж и форточки закрывала, а все равно где-нить не услежу. Из всех мужичков соседских меня только вот этот учитель и не гоняет, когда с просьбой прихожу... Тут Злату взял такой стыд, как вспомнила про ту истерику, которой разразилась… А ведь этот добрый человек был ни в чем не виноват и вправду хотел помочь. «Какая же я... неблагодарная», — думает она, мечтая поскорее извиниться перед художником. Лишь бы только слез благополучно. Но тот и впрямь оказался опытным древолазом, и через четверть часа на лестничной клетке состоялась торжественная передача беглянки. Фася, серенькая длиннохвостая белка-летяга, только сонно щурит черные выпуклые глазки, носом шевелит и даже не борется с судьбой за свою свободу — ночь прошла, самое время поспать. Палец своего ловца махонькими лапками обхватила, роскошный хвост на запястье положила, жмурится и дремлет, еле отцепили от художника. Девушка, как только тот вошел в квартиру, наконец-то выходит навстречу из комнаты. И с сочувствующим и каким-то виноватым лицом смотрит на его руки. — Вам больно? Сильно оцарапала, да? — Да как обычно, — отмахивается тот, избавляясь от башмаков. — Хорошо еще, что она там успела заснуть. Сначала я по глупости за ней по утрам гоняться пытался, все деревья обтер. Она же тварь ночная... Злата как-то грустно улыбается, подметив про себя: «Такой же простой и добрый, как и мой братик». И, совершенно неожиданно подойдя к Эргашу, несмело приобнимает его, прям как брата родного. — Вы простите меня, пожалуйста, что тогда так накричала... Вы уже столько для меня сделали... спасибо, — опять роняя слезы, искренне говорит она. — Ну... Не за что, — от удивления художник даже не сразу находит ответ. Все-таки странные существа — женщины. Им помочь пытаешься — не нравится, а тут из-за какой-то белки... — Я понимаю и не злюсь. Только одна просьба — не надо столько слез, хорошо? Учитесь быть сильнее, хотя бы постепенно. А еще, говорят, слезами можно потоп от соседей сверху накликать... Потолки ведь придется красить, а я все-таки художник, а не маляр. Договорились? — Угу, — благодарно кивает девушка, переставая хлюпать и наконец отлипает от него, быстро ретируясь в ванную со словами «Я принесу вам бинт». Приходится Эргашу ловить ее на полдороги и показывать, что такое йод. А то ведь и впрямь догадается забинтовать какие-то пустяковые царапины на манер сквозной раны. В самый разгар урока в дверь звонят, и за порогом обнаруживается та самая престарелая соседка... с целым пакетом какой-то снеди и парой десятков яиц в ячейстой упаковке. Кажется, «голодающего художника» соседи подкармливали тоже... Как же, научишься тут готовить! Злата который раз дивится, какие же хорошие у юноши не только друзья, но и соседи, приветливо здоровается с женщиной и, опять позабыв, что ей наказывала Ирма, кланяется, благодарно принимая из ее рук «подарочки». — Спасибо вам большое, вы так добры. — А ты жена его, что ли? — с любопытством матерой сплетницы интересуется старушка. От сего неожиданного вопроса девушка чуть не роняет пакет, уже привычно заливается краской и, пролепетав тихое «нет», скрывается на кухне. А рыжий остается рассказывать ту самую легенду про абитуриентку, уже догадываясь, что Злата гарантированно попадет в разряд «бесстыжей молодежи». Ну не правду же говорить...***
За оставшиеся до аукциона два дня еще раз приезжал Урман, на сей раз без сестры и... через окно, немало удивив Злату, но зато без слов ответив на незаданный вопрос: почему в домах здесь такие большие окна, едва не до пола? Еще и секционные, с откидным подоконником? Да потому что это двери… Автомобиль на антигравитационном ходу притормозил напротив кухни, и девушке пришлось временно свернуть хлопоты, чтоб не мешать учителю, таскающему в машину упакованные картины. Так что «в свет» субботним вечером отправились налегке и все-таки не на своих двоих, а на присланной Урманом гравимашине, по сравнению с которой, увы, выглядели двумя бомжиками, приглашенными из жалости, хоть и оделись-то вроде хорошо... Похоже, друг рыжего действительно неплохо и жил, и зарабатывал. Полюбоваться пресловутым полетом девушке так и не удалось — вот в чем минус затемненных стекол, но хоть и не напугалась — тоже плюс немалый. И вот своими интерьерами их радует очередной центр искусства, на сей раз имени кого-то важного и Злате незнакомого. Стекло, зеркала и хромированный металл придают помещению вид холодный и элегантный, а единственным украшением кажутся драгоценные камни, переливающиеся на элегантных вечерних нарядах гостей, которых так и хочется по старой привычке назвать господами. В числе первых им встречается Урман, до ужаса солидный и представительный в своем черном смокинге. По правую руку от него легко ступает жена, пухленькая и чем-то вечно недовольная шатенка. Хотя почему — чем-то? Женщину явно раздражает постоянное присутствие рядом Нерки, миниатюрной, с точеной фигуркой и настолько утянутой корсетом талией, что обхватить можно, кажется, двумя пальцами. Брат студентку явно балует, вон как разодел — хоть на обложку модного журнала. Не больно-то приятно такую возле себя терпеть, бьет по женскому самолюбию-то… А вон и какая-то подозрительно знакомая брюнетка в красивом темно-синем платье стоит и критически рассматривает всю эту отделку помещения, не замечая томных взглядов со стороны предполагаемых «кавалеров». — Та что это за фиговенькие остатки трансформеров-то такие! — цокает она, выдавая себя своеобычными гениальными фразами. — И наша Ирма здесь, — улыбается рыжий, направляясь к ней и под руку увлекая за собой смущенную Злату. — Интересно, на нее тоже Урман вышел или сама картины пристроила? Не помню, чтоб они часто общались... Заглядевшаяся на какие-то дорогущие часы, давным-давно созданные по эскизам одного известного художника, девушка и не сразу примечает дорогих товарищей. — Понравится или нет... — вслух задумчиво гадает она. — Смотря кому, — высказывается из-за спины Эргаш. — Привет, Ирма. Злата, а вам как эти часы? — Ешеньки-художеньки! — подскакивает от испуга Ирма, машинально загораживая разглядываемый предмет, и немного теряется, будто делала что-то преступное. — Ну ты чё! — по-дружески бьет Эргаша по плечу. — Напугал же ж! О-о, Зла-атик, и ты тут! Ну надо же! — Да, нас пригласили. Про меня Урман вспомнил, отобрал самое дорогое, — улыбается художник, — теперь буду наблюдать, насколько дешево оно стоит на самом деле. А тебя что привело? — У-у, это кто это у нас тут прибедняется-то? Ах ты рыжий коварный тип! Слышишь, Златушка, дешево, говорит, стоит, дешево сто-оит, — дразнится подруга, выигрывая себе время для размышлений. — Ну-у, да вот, моя художественная натура решила поискать что-нибудь в подарок... надо тут человеку... а-хах, одному. — Ирма снова не замечает, как машинально поправляет прядь и тем самым выдает себя. Это же верный признак того, что она нервничает. — Ну хорошо, что не десятерым, иначе тут разориться можно, — заключает Эргаш, решивший на сей раз проницательность не проявлять. Жениху ведь поди подбирает. — Пойдемте, скоро уже начнут. Но стоит ему обернуться, как в отдалении обнаруживается очередной сюрприз — в компании представительного и важного Урмана виднеется фигура, которую как всегда сложно с кем-то спутать, особенно здесь. Ну кто бы еще пришел на светское, в общем-то, мероприятие в неразлучной кожаной куртке, драных штанах и с темно-зеленым шлемом под мышкой? — Ой! — восклицает Злата. — И господин, э, то есть Темир тоже здесь! Как же мы все так здорово собрались! — как ребенок поражается она. — Вот капец-то! И этот приперся! И че вы все тут забыли, дурики... — обращая внимание на самый выделяющийся силуэт, ворчит Ирма и отворачивается. — Ир, чтоб не встречать знакомых, надо по другим местам ходить, — смеется рыжий. — По автомобильным выставкам, например… Хотя нет, там будет Темка. О, по клубам садоводов! Точно ни на кого не наткнешься. А вот я рад вас обоих видеть, потому что скоро закончится отпуск. Когда потом еще соберемся куда-нибудь сходить? «Когда еще меня самого удастся из четырех стен вытащить» звучало бы вернее. Но, вопреки сказанному, к «нелюбителю старья» Эргаш девушек не повел, а пригласил в зал — выбирать хорошие места, пока остались. Темир догнал их сам, у входа, неожиданно хлопнув по плечам Ирму и Злату, а друга ткнув шлемом в спину — нечаянно, но за приветствие сошло. — Вот они, явились! — О, ну конечно, кто ж еще так «вежливо» может поздороваться. Ты прям сама галантность, — как всегда не могла не пошутить брюнетка, но все же улыбается другу. Злата также приветствует Темира улыбкой, но ничего не говорит. Она любопытно оглядывается по сторонам в предвкушении, что же сейчас будет. Зрелище и впрямь оказалось занятным: что только не выставляли на торг! Первым делом начали с работ художников неизвестных, не сделавших еще имя. Эргаш напряженно наблюдал, как расходятся три его картины, а под конец как-то грустно подтолкнул сидящую рядом Ирму. — Я же говорил, что самое дорогое уходит за бесценок. Но жить тоже на что-то надо, потому он давно научился расставаться с картинами философски. Темир откровенно скучал, оживляясь лишь когда на возвышение выносили какую-то абстракцию, и пытался через Злату дошептаться до рыжего и что-то там рассказать, но его каждый раз одергивали. На самом любопытном — коллекционных товарах — Эргаша к себе затребовал Урман, помахивающий рукой из-за дальнего ряда. Следом за рыжим, демонстративно позевывая, ушел и Темир, заявив, что подштанники композиторов и зубочистки скульпторов его не интересуют. В это-то самое время Ирме удачненько подворачивается шанс купить те самые часы, на которые она давеча так засматривалась. Вот уже приходит черед работ действительно талантливых и знаменитых авторов, а рыжего все нет — стоит в сторонке и что-то с организатором торгов обговаривает. Зато как раз к новой работе маэстро Агвида возвращается Темир и усаживается на свое место. Нет, определенно этот тип непрошибаем — даже очередную потрясающую работу самородка-северянина он встречает скучающим взглядом и морщится при виде изображенного на холсте полупрозрачного, эфирного юноши, протягивающего зрителям вырванное сердце. Торги затягиваются, и вернувшийся наконец Эргаш только вздыхает: ему таких денег за одну-единственную картину не видать, наверно, никогда. Но уплывают в чьи-то состоятельные руки художества Агвида, и на торги вновь выставляют антиквариат — картину работы неизвестного автора. На старинном полотне изображен загон со свиньями, к ним тянет руки какой-то странный лысоватый деревенский паренек, будто прося помощи. Сколько боли и испуга в его глазах! Только вот свиньи безразлично копошатся в грязи, не замечая несчастного человечка... Ирма с жалостью косится на бедного Эргаша, боясь, как бы того инфаркт не хватил, ведь если за это убожество дадут больше, чем за его картины, то депрессняк может наступить незаметно и надолго. Девушка не успевает даже как следует возмутиться, как Злата неожиданно вскакивает и с таким лицом, будто привидение увидела, произносит: — Ах, Верн! Не может быть!
