Глава 10. Город-туман
4 августа 2014 г., 17:37
Луна проснулась. Город шумный Гремит вдали и льет огни, Здесь всё так тихо, там безумно, Там всё звенит, — а мы одни... Александр Блок, «Луна проснулась. Город шумный…»
***
В компании-то первая рабочая неделя Эргаша для Златы пролетает незаметно. Уже вечер пятницы, скоро должен прийти — ориентироваться по часам девушка быстро научилась, полезное же изобретение! Тем более что солнце в этом городе вечно за облаками прячется, хочешь не хочешь — и не такую диковину выдумаешь! Злата сидит на кухне у окошка и строчит что-то на одолженной у Ирмы швейной машинке. Верну скучно, бедняга метается из угла в угол. Это тебе не деревня, в которой можно ходить, где вздумается, в речке купаться да спать на сене под звездным небом! Если недобрые люди не прогонят... Но Верн уже давно научился выбирать такие места, куда никто не захаживает. А здесь, в этом странном дымном городе, никуда и не сходишь, Злата не даст. После того, как неделю назад Темир изловил «блаженного» на улице и привел обратно, девушка теперь вообще того никуда в одиночку не пускает. — Все! — отвлекает его от скуки довольный голосочек. — Закончила! Верн, пойди сюда, я тебе рубашку дошила! — Юноша заходит на кухню и видит красующуюся в руках у счастливой Златы симпатичную рубашонку приятного синего цвета. — Ну как, нравится? — с надеждой спрашивает рукодельница, прикладывая к нему свое творение. Верн, с неосознанной теплотой смотрит на обеих, после чего, донельзя счастливый, примеряет обновку прямо поверх старой кофты, попутно отвечая: — Еще как! — Девушка и не подозревает какой радостью наполняется его душа, ведь этому бедолаге подарков еще никто никогда не делал. — Спасибо, Злата-лучик, — произносит он и неожиданно для голубоглазки целует ее в щеку. Та чуть ли не подскакивает и, прикладывая руку к месту поцелуя, во все глаза смотрит на этого чудика, краснея до кончиков ушей. — Ты что это делаешь! — Верна нету, Верн пошел смотреть на пташку, — тут же сбегает от вопросов хитрец, успев налюбоваться ее реакцией. В неловкую ситуацию вклинивается настырная трель дверного звонка. Кто ходит в гости с таким грохотом, вопросов даже не возникает, да и звонок — не более чем вежливость, в замке уже скребется ключ. Девушка приходит в себя и бежит скорее открывать. Верн тоже выходит встречать гостя, похоже, заделавшись теперь персональным стражем Златы. Но отворять дверь нужды нет — на пороге и так появляется бесцеремонный Темир со шлемом под мышкой. Так и не забрал Эргаш у него ключи от квартиры — наверное, в пику Верну. — О, вот они, здрас-сьте! — Ой, госпо... Темир, это вы! Здравствуйте, рады вас видеть, — тепло приветствует Злата. Верн же потихоньку расслабляется и просто машет рукой — пришедший парень его почти не настораживает и не злит, в отличие от рыжего. И зря. Потому что гость с улыбкой помахивает в ответ, вдруг нацепляет на Злату шлем и утаскивает ее на лестничную клетку, с хохотом захлопнув дверь. И тянет за руку к окну: — Ну, пошли скорее! — Что? Как?! — оглядываясь на квартиру, ошеломленно произносит та. — А мы куда? А как же Верн? — А Верн за главного и за повара! Все-таки поглядывать ей стоило иногда и вперед, тогда заметила бы, как Темир легко усадил ее на гравицикл, сам устроился сзади и оттолкнулся ногой от широкого подоконника. — А мы — на экскурсию! — слилось с тихим басовитым гудением мотора. — А то от них разве дождешься... Держись! Выбежавший на лестничную клетку Верн только их и видел. Злата даже не знала, что на все это сказать. Вроде и страшно, но ой как интересно покататься на такой штуке, да еще и с высоты на город полюбоваться. Но как-то это все неожиданно! Она, волнуясь, вцепляется в сиденье, готовясь к увлекательному полету. — Господин Темир, а что это за экскурсия, мне точно можно? — кричит она, надеясь, что дозовется. — А почему нет! — удивляется тот, забираясь выше и выше, до самых скоростных магистралей, тех самых, на которых с земли видны только резвые точки машин. Байк урчит ровно и тихо, как сытый кот, но вокруг свистит рассекаемый воздух, и это, конечно, добавляет шуму. Под антиграв-подушкой воздух выглядит зеленоватым — наверняка сам наездник постарался красоты ради, у грузовиков-то никакой подсветки нет. — А прежде, — перекрикивает ветер Темир, — говорят, по земле на бензине ездили, но недолго совсем! А еще раньше — на конях! Похоже на коня? — Не очень! — признается Злата, неосознанно все больше и больше прижимаясь к юноше. Все-таки полет дарит незабываемые ощущения! — Конь живой и теплый, и он очень шевелится под тобой, а может и скинуть, если чего не понравится; ржет смешно и ушами ведет. А этот ваш аппарат, конечно, не скидывает и даже летает вон как высоко! Только уж слишком высоко... — последние слова бедная Злата уже пищит зажмурившись. — Ради этого стоит! Смотри… — Гравицикл разворачивается и, тормозя, боком летит пару метров. — Вот он какой — Туман-город! Внизу остаются и дома — бесконечные квадраты старых серых зданий, затопленные бесцветным вечерним маревом; и колоссальные острые шпили правительственных палат и общественных центров, вздымающиеся куда-то в необозримую высоту, как подпирающие само небо колонны; и изящная поросль башенок в богатых районах, белых, зеркальных, вырывающихся из тумана. И над ними всеми, точно частая сетка, раскинута паутина магистралей с постоянно спешащими куда-то силуэтами машин. И море. Бескрайнее и безмятежное, тоже укрытое саваном-дымкой, как и город. И небо. По-закатному яркое и догорающее. У Златы захватывает дух. Девушка смотрит на все это, такое чарующе-прекрасное, и не замечает, как по щеке скатывается слеза. — Так вот он какой... Наш будущий мир. Ради этого стоило столько прождать в картине, — искренне восхищается она и с болью добавляет: — Жаль только, что родители и брат с женой... этого уже никогда не увидят. Те… Темир... Спасибо тебе, — впервые обращаясь на «ты», произносит она с улыбкой. — Здесь так красиво! — Ну вот, а то «разве мне можно, разве можно», — довольно ворчит он. — Вот куда надо за вдохновением ходить, а они полянки малюют, как будто их хоть раз видели! Смотри, вон в той стороне, да, где эти белые столбы из тумана торчат, мой дом! А Урман и Нерка во-он там, в похожем, но отсюда не разглядеть. А хаты козы и рыжего ты отсюда не различишь, даже если бы через эту серую муть видеть умела! Слишком высоко. А эти громады — знаешь, что? Самые важные места в городе! На одном из нижних ярусов проводился тот самый аукцион. Полетим ближе? Не забоишься?! — Не забоюсь! — уверенно, с азартом счастливого ребенка, которого на аттракционы выпустили, отвечает Злата и показывает пальчиком: — А можно вот к той башенке? Она такая необычная! Жаль, вы полей наших красивых не видели, речек и неба, голубого-голубого, совсем без дыма, когда воздух пахнет медом! Я бы тоже обязательно показала! — Вот она, настоящая Злата, неугомонный светлый ребенок. Наконец девушка смогла среди всех этих потрясений и случившегося стать самой собой. Наверное, впервые за эти недели. — Не видел! — соглашается Темир, давая полный ход. — Никто из нас не видел! Это остров, город-остров, туман, башни и море! Но на материковых картах какой только местности... Свистящий шум проносящегося транспорта заглушает его голос, и экскурсия на время становится лишь созерцательной — на трассе, в стремительном потоке, парню становится не до разговоров. — А господин Эргаш не будет нас ругать, что мы вот так вот взяли и улетели без предупреждения?.. — через некоторое время спрашивает Злата. — Какой он «господин», рыжий он, и все. Да пусть ругается, если хочет! Что мы ему, дети, что ли, или школьные оболтусы, чтоб разрешение спрашивать? Девушка решает промолчать, все-таки надеясь, что дома их ничего особо страшного ждать не будет (может, кроме маленького замечания), и продолжает наслаждаться красивым видом и полетом, стараясь хоть на время забыть все плохое и отпустить себя. Громада башни неторопливо приближается, как будто они идут неспешно, а не летят к ней навстречу с ветерком — так она огромна. То, что издали казалось серым камнем, вдруг оказывается разноцветным, но таким пестрым узором, который издали просто сливался, неразличимый взглядом. Монументальное строение растет, ширится, не говоря уже о том, что шпиль его теряется в синих вечерних облаках. Устрашает с непривычки — насколько же огромным оно может быть, если заслоняет впереди весь обзор, а чудится по-прежнему далеким! Глаз цепляет все новые и новые орнаменты на стене, а вокруг башни мухами вьются по спирали гравициклы и машины. — Красота, а! Смотри, да не на стену, в окна смотри, они специально такие огромные! Это оранжерея, целый лес под крышей! Да, да, на несколько ярусов тянется, чтобы было где расти! А, ну там торговые центры, это неинтересно, а тут вообще крысы офисные... Во! Галерея, уже лучше! Кто собрал ее — большой чудак, натащил всего подряд! И странности, и старье, и авангард, и работы этих новых, Бегеша, Агвида, Гмб... Гдб... чувака с непроизносимой фамилией, короче! Чего там только нет! Парень продолжает живописать местные диковинки, не обращая внимания на противное гундосое подвывание сирены увязавшегося следом постового. Кажется, так высоко, где уже нет машин, летать все же не следует. Увлеченная девушка тоже не придает значения пытающемуся догнать их человеку и с жадным интересом всё рассматривает и слушает «экскурсовода». — Ой, какое же все здесь удивительное! — восхищается она. — А какие-нибудь необычные зверюшки у вас тоже есть? — Зверюшка первая — постовой уличный дикий! — охотно восклицает Темир, резко подавая вверх и вправо, так, что упомянутый «зверь» промчался под ним. Зеленый байк несется обратно, поперек магистралей под негодующее гудение. — Зверюшки вторые — горожане, мигрирующие с работы домой! — комментирует лихач, проскочив без происшествий опасный участок и даже оторвавшись от нерасторопного стража порядка. — Зверюшки третьи — толстосумы обыкновенные отожравшиеся! — кивает он на сияющую гравияхту, неторопливо поднимающуюся от богатого квартала. От таких виражей у девушки замирает сердце, она испуганно зажмуривается, но от каждого комментария Темира приоткрывает глаза. — Хорошо, что они вас не слышат, — смеясь, говорит она. — Темир, а вы давно уже так летаете, да? И совсем-совсем не боитесь? — любопытствует девушка, пытаясь по пути еще что-нибудь интересное разглядеть. — С первой получки байк и купил! — гордо заявляет он. — С тех пор поменял, конечно, не раз... Разговор прерывает неразборчивая мелодия звонка, и Темир, мельком глянув на телефон, показывает Злате экран, на котором мигает надпись «Рыжий». — Ну вот, хватились! Отвечай, пропажа! — Я? Ой... — теряется та и неуверенно берет в руки телефон с уже нажатой кнопкой, надеясь таким образом спасти своего экскурсовода от разноса. — Э... Да? — после небольшой заминки отвечает она. — Темир! — грозным голосом рычит трубка, но потом осекается и тоном ниже переспрашивает: — Злата? Где вы? Почему уехали без предупреждения? Ладно предупреждение — почему Верна напугали? Опять про колдунов талдычит! Разве можно так? — строгим учительским выговаривает он. — Простите нас, господин Эргаш, — жалостливым голосом извиняется девица, поглядывая на своего «похитителя». — Просто мне Темир город показывает, мы летаем, как же здесь прекрасно! А Верну я просто объяснить ничего не успела... — Ага, — многообещающе соглашается Эргаш, видимо, не понаслышке знающий, как приятель гоняет. — Дайте-ка этому летуну телефон... Злата морщит лобик и сочувствующе смотрит на спутника. — А как же он его возьмет, если летит... — не очень смело, но все-таки пытается оттянуть момент Темировой «казни» девушка. — Остановится! — неподкупно возражает художник. — Я подожду. — Э... ладно. А с вами тут поговорить хотят, — все-таки сдается девушка и передает трубку лихому гонщику. — Ой, какой тут ветер, ничего не слышно, — дурачится тот, отставив мобильник на вытянутой руке, чтоб не слышать изрыгаемого им возмущенного ругательного писка. — Рыжий, а вот громкую связь включу! Ну что с ним делать... Ладно. Да, алло. Вот не трудись, я про себя всё знаю еще от нашей козы! В каком смысле? А что с Ирмой? Понятно, возвращаемся.***
Так больно, мерзко и противно ей еще никогда не было и, наверно, не будет. Плечи горят огнем, губы тоже. Все тело ломит. После того кошмара разговор с матерью и отцом так шокирует, что лишь мастерская становится ее спасением. Забежать в нее так, чтобы никто не видел, хромая и скрывая лицо под капюшоном куртки, запереться на ключ, закутаться в плед и наплакаться вволю, спрятавшись ото всех, лишь бы никто не трогал больше... Старая школа совсем затихает к вечеру: не гоняются по коридорам дети, не шаркают отодвигаемые стулья, не гомонят голоса... За широкими окнами серебрится туман — совершенно обычное дело даже на пороге лета. Никто не должен помешать... Но тишину прогоняет вежливый стук в дверь. Ну конечно, трудоголики есть везде, и они друг к другу иной раз тянутся. Девушка больно прикусывает губу от обиды — вот обязательно именно когда ей так плохо, она вдруг кому-то понадобилась! — и в том числе для того, чтобы не сорваться на стучащего. Бедняга решает притвориться, что ее нет. — Ирма, ты в наушниках, что ли? — не особо надеясь дозваться, произносит из-за двери голос Эргаша. «Рыжий? Еще этого не хватало...» — проносится у девушки в голове. Как же ей не хочется, чтобы лучший друг увидел ее в таком состоянии... Но беспокойство за Злату перекрывает опасения, и художница, кое-как поднявшись и закутавшись в плед так, чтоб даже рта не было видно, забывает про красные от слез глаза и, прихрамывая, идет открывать. — Не, я просто заснула, — оправдывается подруга, щелкая ключом. — Что-то случилось, Эргашик? Тот глядит на нее удивленно и встревоженно — все-таки не совсем крот слепой, чтоб спутать сонную заторможенность и слезы. — Ничего, хотел спросить, придешь ли завтра на пирог — Злата всю неделю выходных ждала, чтоб всех вас собрать. Вот только, похоже, что-то случилось как раз у тебя... Родители? Опять поругалась? Ирмины глаза на мгновение расширяются от испуга — вдруг этот проницательный товарищ все прознает? — но девушка тут же берет себя в руки. — А-хах, та бро-ось, — отмахивается она, чувствуя, что сейчас больная нога все испортит, и хватается за дверь, как бы случайно прислоняясь. — Что-то день сегодня такой... ностальгический, — для верности хлюпнув носом, улыбается. — Смотрела наши старые фотки студенческие, такие мы все прикольные были. А на пирог, к сожалению, прийти не смогу, наверно. Родители запрягут... — Тут девушка от одного неловкого движения все-таки не удерживается, рука съезжает по гладкой поверхности, и Ирма летит на пол, завыв от боли и хватаясь за ногу. Сползший плед открывает ужасные, совсем свежие ссадины на плечах и кровоподтек на губах. — Это фотки тебя так?.. — обескураженно переспрашивает друг, помогая ей сесть. — Ты что, где-то упала и молчишь? Ну я же не Темка, чтобы дразниться... Подруга смотрит на него, поджимая губы от боли и сдерживаясь, чтобы не зареветь. Что-то слишком слабая она стала в последнее время. И признаваться-то как стыдно, как же стыдно... — Эргашик... только ты не говори никому, пожалуйста, ладно? Не хочу больше домой возвращаться, никогда... Хочу сбежать куда-нибудь в другой город, чтобы ни этот... зверюга ненормальный, ни родители, трусы безвольные, меня больше не нашли, — признается она, утыкаясь другу в плечо. Все-таки не может в одиночку такое пережить, не может. — Какой? — еще более обескураженно переспрашивает рыжий, поглаживая ее по растрепавшимся волосам. — Этот... жених с образованием? — Угу... — кивает та, всхлипывая. — Не жених, а перевоспитатель-тиран. Я ему сказала, что не хочу выходить за него замуж, думала, взрослый человек, поймет, а он... Так ко всему прочему оказывается, моего отца с ним бизнес какой-то объединяет, чтобы не прогореть... И у них договор был, что меня ему в жены отдадут для «более крепкого сотрудничества». Они мне уже все уши прожужжали, какой же он прекрасный человек! А сегодня пришла к этому «прекрасному человеку» и получила... Так еще родители мне не поверили, когда я такая домой пришла! Говорят: «Ты все придумываешь, прошлялась где-нибудь пьяная после своей мастерской, а все на хорошего человека сваливаешь! Как мы теперь ему в глаза из-за такой дочери смотреть будем?» В общем, ушла я... Ничего больше не стала объяснять. Они никогда мне не верили и всегда считали строптивой непослушной девчонкой... Пусть себе другую дочь ищут!!! — раскричалась под конец несчастная Ирма. — Ир, они не правы, ты же знаешь, но ведь наверняка думают, что верно поступают... С заблуждениями расставаться тяжело. Знаешь, сколько я убеждал себя, что Злата не могла появиться из картины? Но так или иначе разобрался. И родители твои разберутся, не переживай. А мы им поможем. Только тут не оставайся, если не хочешь, чтоб нашли. Поехали ко мне, поживете вместе со Златой за шторкой... Ну неудобно, да, зато она тебя живо в чувства приведет. Знаешь же, какая она... светлая. Ирма последний раз тихонько вздыхает и с теплотой смотрит на друга. — Эргашик, какой же ты все-таки у нас хороший и добрый... Мне так неудобно тебя стеснять, ты не волнуйся, я, может, у подруги какой еще устроюсь... А Злата просто чудо, свалившееся с неба. Это я сразу поняла. — Неожиданно хитро поглядев на него, вечно жизнерадостная и простая Ирма возвращается: — Чего, нравится тебе она, да? Да? — и по-дружески пихает его в бок, подмигивая. — Ну конечно, она хороший человек, — изображает непонимание учитель и тут же переводит тему: — Давай, звони подругам своим, я подожду. А то знаю я — скажешь, что устроилась, а сама тут останешься. — Ой, бе-бе-бе, — дразнится та и начинает по просьбе товарища обзванивать знакомых. Не отстанет ведь... Но разговор со всеми выглядит примерно одинаково, только причины, почему нельзя ни у кого остаться, отличаются: «Хэ-хэ-й, приве-ет, радость, как ты там? Да я отлично! А можно мне понаглеть немного?.. А... Парень приезжает... Родители нагрянули... По работе уехала в командировку и ключи взять не у кого?.. Эх, ну что поделать... Удачки тебе!» Уже отчаявшись и позвонив последней своей «ну о-очень занятой подруге», Ирма в очередной раз получает отказ и бросает растерянный взгляд на друга. — Та ладно, я тут поживу или... или квартиру сниму недорого! Эргашик, ты не волнуйся! — все еще надеется убедить его реставратор. Уж очень она не любит кому-то доставлять хлопоты или обременять, тем более этого бедного доброго художника. — Понятно все, — вздыхает он, — значит, я тебе сдаю квартиру... плевать, что съемную... за ленивый суп. Который ты меня научишь готовить. Только чтобы самый ленивый! Иначе кто-нибудь потравится. — Эх, Эргашик... Что ж тут поделать, ладно, — с трудом, но соглашается подруга то ли на суп, то ли на совместное житье-бытье. — Прости нахлебницу. Не пошла б я к этому придурку, ничего бы этого не было... Все-таки дурной у меня характер, бывает...
