Ясеневый лист

Время, потерянное с удовольствием, не считается потерянным. Джон Леннон

***

       Когда «блудные байкеры» притормаживают возле кухонного окна, в квартире творится нечто необычное: сидящая спиной Ирма, импульсивно помахивая рукой, что-то рассказывает, а Эргаш торчит у плиты и кашеварит.        — О не-ет, — стонет при виде такого непотребства Темир. — Опять эта проклятая яичница!        Стучать в стекло не пришлось — их замечают, и рыжий с видом более ледяным, чем ветер на скоростных магистралях, откидывает подоконник и распахивает раму. Друг тут же ссаживает первой Злату и протягивает руку за шлемом, явно собираясь побыстрее смыться от справедливого возмездия и подзатыльников.        — О! Красавчики прилетели! — приветствует Ирма, стараясь не поворачиваться к ним, чтобы подбитой губой не хвастаться. — Хорошо покатались? Златушка, не испугалась? Между прочим, не яичница, а суп! — с достоинством поднимая указательный палец, она улыбается, но невольно морщится — с таким кровоподтеком и просто говорить-то больно.        — Нет, Ирма, все в порядке, не волнуйся, — говорит счастливая девушка, передавая шлем Темиру.        — Погода летная, компания отличная, все зашибись, всем пока! — скороговоркой выдает «похититель», видно, узрев в руках приятеля страшное оружие — половник — и решив не искушать судьбу. — Счастливо! — и уносится.        — Обормот, — мрачно констатирует Эргаш, закрывая окно. — Неужели сложно по-человечески объяснить Верну или хотя бы мне позвонить?        — Простите, не сердитесь, пожалуйста, я совсем забыла о времени, наверху так красиво! Так красиво! Мы столько видели! И оранжерею, и разные башни, и море, и... — задорно рассказывает Злата.        — У-у, — прищуриваясь, протягивает Ирма. — Этот обалдуй все-таки впечатлил ребенка, ну надо же! Ща заревную! — весело говорит она, не уточняя, кого именно.        В дверном проеме неожиданно показывается Верн, обиженно смотрит на Злату и, не говоря ничего, демонстративно снимает ее рубашку и уходит обратно.        — Одного ребенка впечатлил, другого обидел, — бурчит учитель, спохватившись и помешивая свое зловещее варево. И чуть теплее добавляет: — Ну хорошо хоть впечатлил, а не напугал. Он же и то, и другое может запросто. Что больше понравилось, Злата?        — Да все! — сразу же выдает «ребенок». — А самое удивительное то, как бережно туман укрывает ваши дома, будто защищает, так тихо и незаметно, но с такой любовью!.. И это небо, оно ведь почти не изменилось, только будто еще помудрело вместе с морем.        — Да-а, ну ты, мать, и сказану-ула, — аж заслушавшись и как-то немного завистливо посмотрев на девушку, протягивает художница. — Всем бы так радоваться и ценить такие простые вещи.        Злата лишь улыбается и пожимает плечами, мол, а что такого я сделала-то?        — Ого. Смотри, Ирма, такими темпами скоро придется копить на второй гравицикл для этой гонщицы, — усмехается Эргаш, складывая руки на груди. — Кстати, Урман обещал подъехать, обсудить вашу с Верном регистрацию. А то ведь до сих пор никаких документов... Вот поймали бы вас с Темиром постовые — проблем было бы куда больше обычного.        — Реги... что? — непонимающе переспрашивает она. — Верн, наверно, совсем на меня обиделся, эх... — виновато произносит и вдруг подмечает: — Ой, Ирма, а что у тебя с губой?!        — Та это я так здорово сегодня навернулась, не обращай внимания.        — Бедненькая, как же ты так? — подходит к ней Злата и обнимает, задевая больные плечи, а Ирма сжимает зубы покрепче, чтобы не закричать. — Матушка брату, когда он подерется с кем-то, прикладывала травы из нашего леса. Жаль, что здесь, наверно, таких не найдешь...        — Угу, та ладно, само пройдет, — шепотом произносит художница и с облегчением выдыхает, когда Злата ее отпускает. — А регистрация нужна. Ты не отказывайся и этого странненького убеди, — подтверждает Ирма и на всякий случай уточняет: — Это не опасно, простые бумажки, все такое. Эх. Ты суп-то доварил, несчастный?        — А! — спохватывается Эргаш, но поздно. Варево, зловеще шкворча, интригующе выглядывает из-под крышки и, не медля со своим черным делом, пузырящейся пеной ползет на плиту.        Художница пытается встать, но ее опережает спешащая на помощь Злата.        — Осторожно, не обожгитесь там оба! — приговаривает им подруга.        — Ага! Сейчас поймаем его!        — Ну хорошо... — вытирая лоб, отступает с поля боя художник. — Отдаю готовку в надежные руки... Кстати, Злата, извините, но придется потесниться. Ирма поживет пока у нас.        — Ой, правда? — радуется та, помешивая суп. — Это так здорово! Теперь не придется по ней скучать!        Художница умиленно улыбается и по привычке отмахивается, только б ее не смущали такими словами.        — Ну хва-атит, дитятко, я ж сейчас растаю.        Трогательную сцену прерывает шорох останавливающейся у окна гравимашины. Судя по блеску полировки и темным стеклам, в гости пожаловал никто иной как Урман. Но надолго он не задерживается и, переговорив с Эргашем в коридоре, вежливо отказывается от сомнительного супа и уезжает.        А в квартире рыжего художника, радуя соседей новыми поводами для сплетен, остается жить новая квартирантка.

***

       Через день, в воскресенье, утро у Златы начинается как всегда рано, а за ней подтягивается и Верн. Паренек давно перестал дуться и теперь с радостью уплетает очередное Златино угощение. И сидит в той самой сшитой ею рубашке. Поев за компанию, Злата, чтобы никому не мешать из спящих, остается с Верном на кухне, беседуя о какой-то ерунде.        Ирма же встает поздно, пытаясь буквально выпихнуть себя из постели. Кровоподтек на губах за эти дни начинает приобретать какой-то новый фиолетовый оттенок, и как бедная девушка ни пытается его замазать, ничего не получается. Ссадины на плечах тоже не скроешь, и только ноге, на удивление, стало получше — Ирма уже не так хромает. Сонная, она первым делом идет на кухню, делая вид, что не замечает недоверчивых взглядов Верна.        — Златусик, доброго утречка, и тебе тоже, — здоровается с ними и неловко плюхается на стул, включая телек. Паренек, еще непривычный к таким чудесам, вздрагивает и зачем-то уходит в коридор.        — Доброе, Ирма! Как спалось? Тебе получше? Нога болит? — сразу же забрасывает вопросами Злата, накладывая ей оставшиеся сырники, коих она наделала много, зная завидный аппетит некоторых товарищей.        — Та ничего. Если что-то болит — значит, живая! — сонно говорит она и, с благодарностью принимая завтрак, пялится в экран.        Там, путем недолгого блуждания по каналам, находятся местные новости, подходящие уже к концу. «Курьезный случай с молодым человеком, ушедшим позировать художнику и пропавшим почти на двое суток, — начинает рассказывать с экрана миловидная ведущая. — Не успели утихнуть страсти вокруг неведомым образом испорченной картины «Луч», как художники и иже с ними радуют нас очередной таинственной и забавной историей. Молодой человек утверждает, что проспал все это время, но в студии, куда его приходили разыскивать друзья, пострадавшего не нашлось, однако он упорно утверждает, что помещения не покидал...»        — Ой, какая ж фиг... чего?! — окончательно просыпаясь от услышанного, выкрикивает Ирма, роняя только-только откушенный сырник назад в тарелку. — Эрга-аш, ты спишь? — орет она так, чтоб в другой комнате обязательно смог услышать дрыхнущий рыжий друг.        Оный является только на второй истошный зов, и сразу становится ясно, что он таки действительно спал.        — Что у вас за пожар? — сослепу щурится учитель, забыв очки у раскладушки. — Гости едут?        — Хуже! Ну ты ж представляешь, — начинает будительница, но, приостановившись, поднимается со стула и, доковыляв до сонного друга, заботливо усаживает его на стульчик рядом. — Просыпаемся, просыпаемся, рыжик! — расталкивает она, зачем-то натирая ладонями уши изо всех сил, пока они у него гореть не начинают. — Тут по новостям такое передали!        — Да что ты меня как маленького будишь! — возмущается тот, легким движением руки превращая прическу подруги в растрепанное воронье гнездо. — Можно подумать, я новостей никогда не видел!        Заваривающая чай Злата начинает хохотать над этой парочкой.        — Таких не видел! Ай! — уверенно восклицает та, со смехом пытаясь увернуться. — Там какой-то чувак на два дня пропал, когда к художнику ушел позировать, это случайно не ты его похитил? А-хах.        — На кой мне этот чувак? Вот если б девушка пропала, тогда я бы смело указал на коварного экскурсовода Темира! Куда он только подевался, кстати... Опять, что ли, в загул ушел.        — Ах, ну вот, — отчего-то перестав улыбаться, хмурится Ирма, — настроение испортилось. Я даже забыла толком, зачем хотела тебе это сказать, — и, снова плюхнувшись на стул, начинает заедать свое внезапное плохое настроение сырником.        — А может, это как-то и с нашей с Верном пропажей связано? — неожиданно предполагает Злата, поставив перед Эргашем кружку с ароматным напитком.        — Ну колдунов-то больше нет, — справедливости ради возражает тот, подавив зевок, и протирает глаза. — Ирма, только не говори, что ты за двое суток забыла, как выглядит твой «культорологический капец», и уже соскучилась.        — Фего?! — с набитым ртом возмущается художница и надуто произносит: — Уху, фридфать фри рафа!        Голубоглазку снова пробирает на смех.        — Ой, вы даже разговариваете одинаково, когда едите, — подмечает она.        Ирма и не замечает, как начинает краснеть и, закашлявшись, ковыляет к раковине.        — Какие ж вы все, кхе-кхе, противные!        — А ведь и правда одинаково, — смеется Эргаш, взглядом благодаря Злату за угощение. — Еще байк тебе прикупить, кольцо в бровь вдеть — и будете как близнецы.        — Ну фу! — не выдерживает обиженная и направляет на них обоих струю воды из-под крана. — Помойтесь!!!        — Ай! — весело пищит голубоглазка, закрываясь руками. — Холодная!        — В лицо, в лицо целься, я еще не умывался! — поддерживает рыжий, сам себе противореча и заслоняясь рукавом. Определенно, с появлением Ирмы в квартирке стало только веселее, и даже недоверчивые взгляды друг на друга кидать Эргашу и Верну стало некогда. Правда, художник не уставал предрекать появление мифической домоправительницы Гладеши, которая запросто сдаст гостей в каталажку из-за отсутствия документов, поэтому воскресный день грозил накрыться очередями, бумажками и волокитой.        На веселые визг прибегает из коридора даже Верн, но места ему не находится. Вернее, он сам не хочет влезать в эту милую дружескую картину. Счастливый смех Златы и ее улыбка радуют его, но жуткое чувство под названием ревность захватывает душу. Глаза юноши наливаются печалью и завистью от того, что вечно его лучик кто-то отнимает. Так было и в прошлом, так есть и в настоящем. Одинокий парень кидает последний взгляд на счастливцев и уходит в комнату.

***

      Вечером того же дня в квартире слышатся отчаянные уговоры:       — Ну Зла-атушка, со-олнышко, ну пожа-алуйста, почему ты не хочешь согласиться, ась? Ась? — никак не может угомониться художница. Она даже для пущего эффекта складывает руки в умоляющем жесте и смотрит на никак не сдающуюся девушку жалостливыми милыми глазами, как у просящего внимания котенка. Небось от своих кошек и научилась.       — Н-нет, — с трудом отводя взгляд, произносит Злата. — Я... боюсь. Вдруг возьму и опять в картине пропаду... Как тот юноша из ваших новостей. Да и все будут на меня постоянно смотреть... Прости, но не лучшая из меня эта ваша натурщица выйдет, — все-таки выговаривая это новое слово, отнекивается девушка.       — Ну-у, женщина, — терпя очередное поражение в этом деле, расстроенно протягивает Ирма, опуская руки. — Ты крадешь у ребят такой шанс, такую возможность — нарисовать самую что ни на есть настоящую девушку из старины! Что ты творишь, несчастная, что ты творишь... — плюхаясь на диван, причитает обиженная творческая душа.       Девушку, конечно, саму уже давно гнетет, что она никак не может совладать со своим страхом и вот уже который раз отказывается от предложения прийти в школу попозировать, но это гадкое чувство неизменно сильнее. Даже у Эргаша не получается уговорить, хотя он, как Ирма, пытался и не раз. И Верн еще только сильнее подругу накручивает, постоянно предупреждая, что именно может случиться, если она пойдет, и напоминая о ведьме.       — Злата, вы что, детей боитесь? — наконец не выдерживает художник, до того стоически молчавший. — Что они — колдуны?       — Не детей! — возражает в свое оправдание та. — А вдруг... на свете еще остались волшебные кисти, и одна окажется у кого-то из них? — жалобно смотрит Злата.       — Тогда почему никого из натур до сих пор не засосало в детский рисунок? Если у кого-то, по-вашему, имеется волшебная кисть?       Злата на секунду замолкает, а потом обреченно вздыхает, с надеждой глядя на Эргаша: авось все-таки передумает!       — Эх, ну... ну... Ладно, если для вас это так важно... — преодолевая себя, с горем пополам вроде как соглашается она.       — Да-а-а!! — накидывается на нее сидящая сбоку Ирма. — Красота моя, ты не пожалеешь, что пошла!       — Вот и отлично, — ободряюще улыбается учитель. — Прямо завтра с утра и отправимся. Первым уроком у меня второй класс, поэтому... э-э, они изображают увиденное очень авангардно. Это время посидите у Ирмы в мастерской, а на втором уроке приступим, когда придет седьмой класс.       — Отлично! А-ха-ха-а! — потирая руки с таким хитрым и что-то явно замышляющим личиком, радуется художница и кидает на Злату крайне довольный взгляд. — Я тебя как раз подготовлю к позированию-то, вот красотищу-то наведем!       Девушку же по-прежнему эта идея немного смущает, но раз уж они оба так просят...