Ясеневый лист

Боль — самый лучший, может быть, единственный воспитатель. Я не желаю тебе боли. Я надеюсь, тебя воспитает моя боль. Богат Е.М.

***

       Пара дней пролетела незаметно, а весь четверг Ирма проходила задумчивая и тихая. На вопросы Златы отвечала невнятно и все время отмахивалась, говоря, что все хорошо и просто устала. Хотя от чего, было непонятно, а мудрая голубоглазка не стала допытываться и надоедать. Однако под вечер девушка совсем оставила ее в недоумении, наскоро куда-то собравшись и предупредив, что отправилась ненадолго кое к кому в гости и, если задержится, чтоб не переживали с Верном, а ложились спать. Злата немного заволновалась, но не останавливать же подругу, возможно, у нее дела какие важные. Так и остались с Верном куковать вдвоем.        Задумчивая Ирма же тем временем спешит в гости ни к кому иному, как к другу-оболтусу, вечному гуляке и байкеру Темиру. После того разговора с «намеками» Златы и «как-бы-свиданки» в кафе девушка поняла, что больше не может, а главное не хочет просто так сидеть и гадать, что там этот капец о ней думает, ну или вообще не думает. Поэтому, собравшись с духом (наверное, впервые за эти целые восемь лет), Ирма спешит выложить ему всю правду и со спокойной душой помереть прямо там от стыда или, может, от счастья.        «Давай, Ирма, ты сможешь, да; ну что тебе стоит просто взять и поговорить с ним... Уф... почти дошла. Как же тяжело, как же плохо, даже когда у тирана сидела, так не волновалась», — вертятся мысли. И когда художница уже доходит до квартиры, успев проклясть эти медленные лифты и этого идиота, который забрался жить так высоко, она выдыхает, пытаясь успокоиться или хотя бы принять невозмутимый вид, и уверенно жмет на кнопку звонка со словами «Была не была».        Трезвонить и ждать снова приходится долго, но если уж приготовилась выслушать приговор, то надо идти до конца, второй раз духу точно не хватит.        — Ты кого это там допечь пытаешься, коза? — недоуменно интересуется кто-то из-за спиной, со стороны лифта.        — Э, блин... — вырывается у той, едва она слышит этот голос и поворачивается к его обладателю. — Вот ты где, опять гуляешь! Ну... собственно, я и не удивляюсь. Кхм... Поговорить тут пришла кое о чем, — взволнованно выпаливает она.        — Ну так позвонила бы, — Темир сосредоточенно шарит по карманам в поисках ключа и в ответ на странные взгляды раздраженно поясняет: — Да с работы, с работы я! Байк разбил. Ладно, шучу, не купил, а парни сегодня на кроссе.        А посмотреть есть на что, хотя строгий костюм (при виднеющейся из-за расстегнутого пиджака майке с черепами, проколотой брови и бренчащих на груди жетонах и цепях) выглядит как неубедительный компромисс с совестью и начальством.        — А, понятно... — Кашлянув несколько раз в кулачок и переступив с ноги на ногу, Ирма неуверенно выдавливает из себя, смотря куда-то под ноги: — Это очень серьезно, чтоб говорить об этом по телефону.        Видимо, такого лица у подруги он еще не видел, а может, в квартире не имелось в наличии пресловутых голых баб, но вопить и прогонять Ирму прочь Темир не стал и сразу за дверью серьезно спросил:        — Что там с кистью?        — С чем? — так сосредоточившись на своем признании, что и вовсе позабыв про эту проблему, переспрашивает художница, но потом вспоминает и мотает головой. — А, с кистью... не знаю, я, собственно, не совсем об этом... вернее, совсем не об этом. Спасибо, что впустил, давненько я тут не была, — рассматривая помещение, говорит она. А лицо волнительное-волнительное, будто девушка сейчас в обморок так и грохнется.        Измаявшийся в непривычной одежде хозяин хоро́м (и это одна комната... да как две Ирминых квартиры!) первым делом скидывает пиджак, добавив в кучку одежды на кресле заключительный штрих. Персональная стоянка за гигантским окном пустует — разбил ли, не купил, но байкер пока и впрямь «безлошадный» и по этому поводу крайне недовольный.        — Что стряслось? Что с Эргашем? Урманом? Златой?.. Ну о своих проблемах ты бы жаловаться не пришла.        — Да все с ними нормально, капец... Ох, извини, — пряча от друга взгляд, вздыхает девушка и расстегивает верхние пуговицы душащей куртки. — Обещай, что не перебьешь и не обсмеешь и все такое, мне и так... тяжело.        — Могу помочь, — с мрачной готовностью предлагает он, накидывая покрывало на расстеленный диван. — Да снимай ты куртку, не топчись, раз пришла. Чем тебе не угодила наша дружба, раз столько оговорок и предисловий?        — Чего? — недоуменно поднимая на него глаза, переспрашивает та, не понимая в каком это он смысле говорит и с чего вообще взял. — Нет, не сказать, что не угодила, — все-таки избавляясь от куртки, но от растерянности оставляя ее в руках, Ирма усаживается на самый край дивана. — Просто... не могу я больше с тобой «дружить» Темир... — совсем отвернувшись от него и чувствуя, как ко всему лицу приливает кровь, пытается намекнуть она. — Потому что... ты мне уже давно стал больше, чем друг. — Совсем добивая себя этой фразой, девушка ощущает, как будто сердце совсем останавливается, словно она куда-то прыгнула с большой высоты, хотя до этого никак не решалась, и не знает, выживет теперь или нет.        — А разве есть что-то больше дружбы? — на полном серьезе интересуется он, садясь рядом — как обычно, а из-за разговора так и кажется, что почти вплотную. — Есть друзья, знакомые, подружки на пару ночей и прохожие. И враги. И еще стая.        Ирма решается взглянуть на него, так как не верит, что он мог спросить такое в тот момент, когда она буквально душу ему излила и призналась.        — А для тебя ничего больше нет? А как же любовь? — ее взгляд нельзя передать, так может смотреть только любящий человек, которому задали очень глупый вопрос.        — Причем тут красивая сказка для дураков? Зачем она нужна? Если пришла за советом по этому поводу, то я здесь не помощник, уж извини, — до последнего играет в несознанку Темир. — За такими советами надо к другим. Вон хоть к Урману. Я разве похож на человека, верящего в эту чушь?        — Красивая сказка, значит... для дураков... Ну что ж, — поднимаясь и затуманенными от слез глазами разглядывая его, севшим голосом говорит художница, — значит, я дура. Причем очень большая, Темир, потому что я... — прикрывая глаза и, чувствуя, как по щеке предательски скатывается что-то мокрое и соленое, роняет уже явное, но тихое признание: — Тебя люблю. Но ты забудь, это же неважно, все, пока! Прости, что побеспокоила, — подбегает к двери и дрожащими руками открывает ее.        — Еще какая дурочка, — себе под нос соглашается он, растягиваясь на диване и стоически слушая нервную возню у двери.        «Забудешь, как же. И кто тебя только за язык дернул, несносная ты... коза...» Придумала себе любовь, как будто он раньше не видел, не слепой же. Как будто давал хоть раз усомниться, что с особами женского пола его не может связывать долгих отношений, что не стоит даже надежду такую в голове хранить — когда-нибудь «связать с ним жизнь». Зачем, когда они и так связаны самой крепкой, самой ценной в мире нитью — дружбой, для которой, как известно, не существует понятий пол и возраст?        Увы, боялась дружба только одного — «проклятия бывших». Поняв это вовремя, он и на Кошку запретил себе заглядываться, хотя поначалу был не против увлекательной интрижки. Ни разу еще Темир не слышал, чтобы расставшаяся парочка дружила как ни в чем не бывало, все отравляла или бесполезная уже ревность, или справедливая обида. А когда это он задерживался возле одной девушки дольше, чем на месяц? Все они невообразимо надоедали и начинали раздражать. На кой они нужны? Создавать ячейку общества с прогнившими ценностями, чтобы потом все-таки разбежаться с женой, сдав трехлетнего ребенка в детский дом, как когда-то сбагрили его самого?        Нет, он готов был строить из себя дурачка и ничего вроде как не понимать до скончания веков, только бы не терять дружбу со своей упрямой козой ради всей этой хрени. И зачем было признаваться вслух? Впрочем, еще не поздно прикинуться глухим клиническим идиотом. Да только получится ли? У самой Ирмы в первую очередь. Пытаться удержать былое на фундаменте изо лжи и недомолвок — неблагодарное дело, так, может, и не стоит?        «Любовь, — фыркнул про себя Темир, переворачиваясь носом в подушку, — ты меня еще будешь спрашивать про любовь». Чем плоха та, которую сирота испытывает к трем своим лучшим друзьям? Впрочем... Дружба не может быть невзаимной, в отличие от влюбленности, стало быть... теперь двое осталось?

***

       Свежий ветер хлестал по лицу, когда она так отчаянно бежала куда-то прочь. Прочь от него, того, кто не понял, не любит, кому она не нужна... Сколько лет надеялась, любила и верила, вот только все впустую. А скольких кавалеров уже отшила, скольким влюбленным сердца разбила, ей бы только одно единственное признание от него услышать, а он... Может, вернуться? Может, он просто не осознал еще, что сказала? Но нет, возвращаться нельзя, вдруг будет еще хуже и больнее. Как был другом, так и останется. Если сможет теперь... Забиться бы в угол какой да выпустить все, что накопилось, наружу. Не показываться же в таком жалком виде Злате. Бедняжка испугается еще...       По пути домой находится какой-то уже опустевший дворик, вполне подходящий. Там Ирма и садится на детскую карусель и катается, катается, катается... прямо как в детстве, до потери пульса, до головокружения. Пока слезы совсем не иссушит ветер. А потом заливисто хохочет, только смех уж больно нерадостный... крикливый и душераздирающий получается, аж кровь в жилах стынет у тех, кто слушает, в основном из своих домов, глядя на эту сумасшедшую.        Художница возвращается домой только в час ночи. Как только она ступает на порог, тихонько открыв дверь ключом, на нее накидывается с вопросами изведенная Злата. Та лишь обнимает подругу, совсем охрипшим голосом добавив, что все теперь хорошо и она узнала и поняла, что хотела. Так и укладывается спать без лишних слов и объяснений.        А на следующее утро Злата обнаруживает оставленную на кухонном столе записку с таким содержанием: «Пошла по делам, в галерею, если что — звоните, постараюсь управиться побыстрее», — и опять остается наедине со своей большой кучей вопросов и переживаний.

***

       Не в простую галерею идет художница, а самого Мецера. Одевшись в черное платье, красиво уложив волосы, накрасившись... Может, хоть ему она понравится, хоть он послушает и избавится от кисти? Вряд ли... Но была не была, чего теперь терять, уже за себя отбоялась. Лишь бы друзей хоть как-то обезопасить, больше ничего не надо.        Девушка заходит в уже знакомое помещение, дает в руки смотрителю всю ту же визитку и ждет, бесцельно пялясь в какую-то картину потускневшим, будто остекленевшим взглядом. И старается отогнать навязчивое воспоминание о том, как к ним вот почти на этом самом месте со спины подошел Темир...        Ждать, ждать, ждать... То одного, то другого. Вся жизнь, что ли, такой будет?        — Господин Мецер занят, сожалею, — слышится из-за спины. — Что-нибудь передать ему? Возможно, вам назначат встречу.        — Занят? — разочарованно произносит девушка, а ведь так надеялась на этот разговор. — Хм, ну что ж, в таком случае, буду ждать... Ничего не передавайте, — без эмоций говорит она и направляется к выходу.        — Занят в ближайшую неделю, — уточняет девушка, каким-то чутьем угадав разбитое настроение посетительницы и проникнувшись сочувствием. — Вам придется долго ждать.        Но та, до боли горестно рассмеявшись, констатирует:        — Ничего, видимо, судьба у меня такая — долго ждать и в итоге быть не принятой, до свидания...        Смотрительница пожимает плечами и возвращается на рабочее место. Много тут всяких шатается: и таких же, и куда более веселых.        Однако далеко художница не успевает уйти. В холле, по новостям с настенного экрана, начинают рассказывать об очередном происшествии. Ирма замирает, прислушивается и, воспылав решимостью — пора действовать! — возвращается к девушке.        — Извините, я передумала. Передайте ему, что это очень срочно и я отсюда не уйду, пока меня не примут, — настойчиво требует она.        — А по какому вопросу-то? — вежливо улыбается работница искусства и тише добавляет: — Знаете, сколько к нему таких вот «срочных» прибегает каждый день? Если бы верил всем на слово, и жизни не хватило бы всех выслушать...        — Вопрос у меня к нему на счет одной приобретенной им вещи, очень ценной. Не представляете насколько. Я реставратор, если правильно ухаживать не будет — угробит, — шутит та. — Волнуюсь за этот единственный в своем роде экземпляр.        — Что-то не так с портретом маэстро Бегеша? — невольно подсказывает повод смотрительница. — Вы насчет условий его транспортировки?        — Оу, так вы в курсе? Да, именно насчет него, — одарив девушку благодарным взглядом и улыбкой, подтверждает Ирма.        Нарочно ли та подсказала повод или проболталась по простоте душевной, но приняли Ирму через каких-то полчаса, проводив подсобными коридорами до лифта.        — Вы еще не были тут? — замечая удивление реставратора, мягко улыбается сопровождающая — та самая сердобольная девица. Кабина, подарив на секунду ощущение невесомости, устремляется вверх. — Господин Мецер принимает наверху, он там живет.        — А, понятненько, и этот высоко забрался. Нет, не была. И, надеюсь, больше не буду, — и, предчувствуя вопрос, добавляет: — Лифты, знаете ли, не люблю, голова от них кружится. Спасибо вам, будьте всегда такой светлой, — искренне смотря на нее, говорит художница.        Случайной знакомой, конечно, приятно, по лицу все видать. Но двери разъезжаются, и девушек встречает разбавляемый редкими неоновыми лампами полумрак широкого коридора — окон здесь нет, а как интересно было бы взглянуть на город с такой верхотуры! Мало ведь кто похвастается, что пробирался столь высоко на Колосс, будь он хоть третьим, хоть пятым, хоть девятым.        — Подождите минуточку здесь, — кивает проводница на пару роскошных кресел возле столика с мини-баром.        — Конечно, — усаживаясь в одно из них, произносит реставратор и по привычке рассматривает обстановку. — Ты ж гляди, и плюнуть-то нельзя, слюной достояние попортишь... — через минуту изрекает она в пустоту коридора. Ни сторожа какого рядом, ни секретаря — видимо, меценат ценит одиночество и никого рядом с собой не терпит. Впрочем, с его-то средствами, наверняка завел вместо помощника сверхсекретную программу на планшет, а вместо телохранителей — эффективную охранную систему.        Через пяток минут — невероятно быстро для столь занятого человека — ее приглашает (разумеется, устами помощницы, а не самолично) почтенный Мецер. Вот уж за дверями не то что плюнуть — дыхнуть не в ту сторону неловко. Кабинет представляет собой не только образчик хорошего вкуса, с этим-то у коллекционера все в порядке, но и прямо-таки неприличного богатства — впрочем, это тоже ни для кого не секрет.        — Ну и с чем пожаловала, Ирма Лиасс? — на миг оторвав взгляд от экрана, сухо интересуется он. — Так жаждешь получить прощение или работу, что не погнушалась проникнуть сюда обманом? По поводу портрета приглашен другой мастер, и только глупая курица из галереи могла вас перепутать. Впрочем, работать ей недолго осталось. Но меня терзает любопытство — что ты тут забыла?        — Хах, я вас тоже очень «рада» видеть, — изобразив руками на слове «рада» кавычки, здоровается художница. — А вы все такой же, прям не меняетесь, даже совершенствуетесь! Вон, прекрасных девушек курицами обзываете. Не хочу, чтоб она потеряла работу, валите уж все на меня, — нагло усаживаясь без приглашения на стул, говорит она. — Может, разочарую, но прощение мне ваше на фиг не нужно, да и работу выпрашивать не намерена, как-то своей хватает. А вот все-таки насчет той кисти, о которой вы как бы ничего не знаете, поговорить хотелось бы, — сверлит его взглядом.        — Какой еще кисти, нахалка?        — Ну вот, опять начинается, — вздыхает она. — Вам самому еще не надоело? Господин Мецер, давайте уж на чистоту, без всяких там утаек. Я знаю, что эта кисть у вас, и также знаю, какими чудесными, а для кого и ужасными свойствами она обладает. Поэтому давайте серьезно уж... — взяв в руки какую-то интересную штучку с его стола, девушка начинает ее рассматривать, дожидаясь его реакции.        — У тебя крыша от любви к искусству поехала? — догадывается меценат, наконец удостаивая девушку своим полным и безраздельным вниманием. — Мне позвать санитаров? У них и кисти с чудесными свойствами, и билет на космический корабль, и еще много чего интересного найдется...        — А-хах, да-да, — возвращая безделушку на место, иронично подтверждает «нахалка». — А вы ничего случайно про странные исчезновения людей по новостям не слыхали, нет?        — Мне некогда тратить время на ерунду вроде новостей. Моему вниманию представляют только выборку важных событий.        — Иного ответа и не ждала, — ухмыляется художница. — Но все же послушайте, господин Мецер, с людьми так поступать и играть нельзя. Хотя бы потому, что они люди, а не игрушки. Я понимаю, вам все мало и мало, богатство небось совсем вскружило голову, но, если все-таки в вас осталась хоть капля человека, а не зажиточного мешка с деньгами, то прошу вас, подумайте хорошенько о том, насколько можно заиграться и не заметить, как превратился в бесчувственного, сухого властелина чужих жизней. Ведь когда все отзовется обратно — может стать уже поздно и очень больно.        — Ты пьяна? — подозрительно принюхивается тот, мастерски изображая непонимание. — Что за высокопарный бред? Я не нуждаюсь в проповедниках.        — Хех, что-то в последнее время все мужчины упорно изображают непонимание моих слов. Вы как сговорились, — хмыкает девушка, поднимаясь. — Ну что ж, ладно. Судите себя сами. Но я из кожи вон вылезу, но не позволю больше губить чужие жизни.        — Покажись доктору на досуге, Ирма Лиасс, — ласково, как опасной сумасшедшей, советует богач, — такие случаи лучше не запускать.        — Поздно, — печально констатирует та и уходит, даже не попрощавшись, получив вдогонку банальное «Оно и видно».        Радушная смотрительница реставратора не поджидает, должно быть, вернулась на рабочее место. А чего той опасаться? Хозяйское добро стеречь? Так охранные системы везде стоят, тайные этажи от посторонних заблокированы, а неоновые синие лампы достаточно освещают единственный путь — вперед по коридору.        Лифт, с тихим шорохом подъехав, распахивается перед Ирмой загодя — еще и полпути не прошагала — и оттуда, с натугой таща объемные рамы, спиной вперед выбирается мужчина. Невежливо не обратив внимания на поспешающую особу, он отпускает лифт и уволакивает свой груз направо, в темноту.        «Что за мужики пошли, мог бы и придержать!» — проносится в ее голове.        ...Вниз так никто и не спустился ни через пять минут, ни через сорок. Только на одной из картин, уносимой на дальние стеллажи склада, появилась непредусмотренная композицией, очень недовольная и нахальная с виду брюнетка...