Ясеневый лист

Вы тоже никогда не теряйте надежду, даже если она подгорела или утратила вкус. Всегда можно по-новому замесить тесто и снова испечь то, что хочется. Эльчин Сафарли, «Я вернусь»

***

       Как только не исхитрялись друзья в попытках уничтожить кисть: и ломали, и жгли, и пилили — но ничто ее так и не взяло. К вечеру, чтобы, так сказать, не мешать процессу убийства опасного предмета, Злата с Верном удалились на кухню пить чай.       Девушка сидит печальная и задумчивая и размешивает сахар. Верн же как-то одновременно решительно и неуверенно смотрит на нее и неожиданно выдает:        — Злата, мне нужно с тобой поговорить.        Девушка удивленно обращает на него свое внимание — нечасто же услышишь от него такой серьезный тон.        — Что такое? — уже приготовившись к какой-нибудь плохой новости, настороженно спрашивает она.        Юноша встает, подходит к ней, садится рядом на колени и берет за руку, чем приводит ее в глубокое замешательство.        — Что с тобой, тебе плохо? — испуганно спрашивает она.        — Нет. Верну хорошо, — отрицательно мотая головой, убеждает тот и смотрит ну так тепло, что от смущения хочется скорее отвести взгляд, а лучше всего —сбежать. — Я долго думал и решил. Злата, будь моей женой! — абсолютно уверенно и на полном серьезе говорит он и замирает в ожидании ответа. Но девушка настолько опешивает, что, кажется, даже дышать перестает и не может ничего вымолвить, лишь смотрит на этого чудика округленными глазами. Тот же, видя ее замешательство, продолжает: — Верн будет тебя оберегать и любить, а ты будешь готовить, ждать Верна с какой-нибудь работы и рожать детей. Много-много. — На этой фразе предполагаемой «невесте» хочется уже провалиться сквозь землю или выпрыгнуть в окно, как это делает летунья Фася. Вот только жаль, что такое сотворить невозможно: друг еще обидится, или она разобьется, и запомнится этот день остальным их товарищам как сплошная большая трагедия.        — Ве-верн, я... это... — пытается хоть что-то промямлить она, но Верн внезапно слегка касается ее губ своими, и тут Злата уже не выдерживает — взвизгнув, подскакивает со стула как ошпаренная, тем самым нечаянно окатывая беднягу горячим чаем, от чего тот вторит ей, вскрикивая. Жутчайше краснея и забиваясь в проем между холодильником и раковиной, девушка прикрывает лицо руками, но затем, сообразив, что ему же горячо, кидает в него полотенце. — И-извини! — пищит совсем сбитая с толку голубоглазка.        Одним «извини» дело не обходится, правда, уже по милости Темира. Влетев в кухню, он мигом оценивает обстановку. Других причин стоять с такими лицами попросту быть не может: кое-кто кое к кому без разрешения полез. С не в меру раскидистыми граблями или развесистыми губами — в принципе, не важно, согласные девушки так не верещат, а досталось бедному влюбленному все равно и по тому, и по другому для профилактики.        — Что ты делаешь, пусти, он тебе не ровня, ты же его убьешь! — прозорливо вскрикнула прибежавшая на шум Нерка, но даже не поняла, с какой стороны к дерущимся подступиться. Хотя какая драка? Пара точных ударов и болевой прием, хладнокровно скрутивший ухажера-«наглеца» в болезненную конструкцию, выпрямиться из которой, не вывернув из сустава руку, сумел бы разве что йог.        — Не волнуйся. Только покалечу... И то совсем чуть-чуть!        — Темир, не надо! — подает голос ошеломленная и дрожащая Злата, не в силах смотреть на это. Девушку будто парализовало, а в глазах стоит такой страх, словно перед ней сейчас не Темир, а какой-то зверь. — Он ничего не сделал!        А Верн, завидев у нее в глазах слезы, тихо шепчет сквозь боль:        — Не плачь, я при... вык...        — Если бы ничего не сделал, то и не получил бы, — непреклонно возражает драчун, разжимая руки. — А если бы сделал больше, так легко не отделался бы.        — Легко? — вырывается у Нерки. Хотя лихач и впрямь ничего серьезного недотепе отбить не пытался. И если напомнить себе, что травмы лица, тем паче разбитая губа, просто выглядят всегда впечатляюще… Но держать это в голове у впечатлительных девушек все равно не выходит.        — Легко! За свои слова и поступки надо отвечать. Кто не умеет — его проблемы.        — Что у вас тут проис... — прибегает под конец Ирма, которая из-за своих наушников, так «вовремя» надетых, все пропустила. — Верн, Злата, что случилось?! — не знает, к кому первому подбежать, то ли к бледнющей и застывшей как привидение девушке, то ли к осевшему на пол побитому типу. — Темир, вы что, подрались?! — первым делом обнимая Злату и гладя ее по спине, ошарашенно спрашивает художница. А потом уж подходит поднимать Верна и осматривать его «раны».        — Не подрались, просто ввалил за распускание рук, — авангардист нисколько не выглядит раскаивающимся или сожалеющим. — Или не рук, Злата?        — Чего?.. — Ирма обращает на нее недоуменный взгляд.        Однако, видя как Злате неудобно и стыдно, за нее еле шепчет Верн:        — Не рук. Разве нельзя целовать того, кого любишь?        На этих словах голубоглазка уже не выдерживает и убегает в комнату, прячась за своей спасительной шторкой.        — Нельзя целовать того, кто этого не хочет!        Нерка вцепляется в руку дернувшегося заступничка, опасаясь, что сейчас все начнется по-новой. Ирма же такой ошарашенной себя еще не чувствовала.        — Вы... ты... Че творите-то вообще?! — усаживая Верна на стул, принимается суетиться художница. — Она ж еще ребенок! Не понимает нифига!!! А ты че его отдубасил?! Себя-то вспомни, герой, блин! — отчитав каждого попеременно, сердится девушка и, выудив из шкафа пластырь с йодом, подходит к Верну, однако тот отмахивается и бредет в ванную.        — Ну, и что же мне вспомнить? — хорохорится буян, не вырывая руку из захвата, но ничуть не утихомирившись. — Я к кому-то хоть раз насильно лез? Ну, скажи мне, ты, конечно, Ирма, знаешь лучше меня! Ну?!        — Уж этого я не знаю, — не сдерживается брюнетка, кидая пластырь на пол, и говорит подозрительно спокойным шепотом: — Не подглядывала за тобой и всеми твоими бабами, — бросает она, смотря на него с застывшими в глазах слезами.        — Что за шум, а драки нет? — удивленно интересуется из коридора разувающийся Эргаш, но даже в очках видит, какими СТРАННЫМИ взглядами собравшиеся реагируют на эту расхожую фразу. — Э-э... что такое?        — У этого хренова защитничка спроси! — выдает ему Ирма и подрывается с места, чуть не сбив по пути выходящего из ванной Верна.        — Добьем? — зло интересуется Темир, заметив в поле зрения главный раздражитель. — Чтоб знал, как насильно лезть к девицам!       — Ну хватит уже, — убеждает студентка, но тут вмешивается более весомый успокаивающий фактор.        — Но-но-но, — поднимает руку рыжий, — хватит! Нерка, закрой дверь кухни и успокой этого буяна. Верн, как ты? Ирма, помоги ему... Или надо везти в травмопункт?        — Ох. Да какой травмопункт, иди сюда, домогатель, и не смей от меня отворачиваться! — сердито произносит девушка и тащит его обратно в ванную. Ну не в комнату же, где бедняжка Злата сидит!        Тот уже и не сопротивляется. Скорее всего, сил нет.        — Люди все одинаковые! Меня всегда будут ненавидеть и унижать, — слабо добавляет он по пути.        — Ах, какой ты жизнью непонятый! — на весь дом, чтоб слышал наверняка, возражает Нерка, зажав ладошкой Темиру рот, чтоб не брякнул что-нибудь совсем уничижительное. — Люди по определению все разные. Так, может, не в них дело, а в тебе самом? Но легче, конечно, себя жалеть, чем пытаться разобраться и мозгами шевелить!        Но тут брякается нечто другое — пакет с продуктами из рук Эргаша, заглянувшего в кухню. Увиденная там модница-байкерша явно не вяжется в его сознании с напористым голоском Нерки.        Немного успокоившись, в коридоре появляется Злата и проходит в ванную. Оттуда сразу же доносится приглушенное:        — Злата, прости...        — Та молчи ты, герой-любовник несчастный! — и громкое восклицание.        — И ты меня прости... — Возвратившись на кухню, Злата поднимает брошенный Ирмой пластырь.        — Ну вот, мир, покой, благолепие и все такое, — вызывающе усмехается Темир, заслышав трогательное примирение.        — Ты в порядке, Злата? — осторожно интересуется рыжий, то и дело ошарашенно оборачиваясь на обновленную поклонницу.        — Да, все хорошо, — коротко отвечает девица и кидает пронизывающий, глубокий взгляд на Темира. — И вы простите, не нужно было мне визжать, как будто меня убивают. Ничего бы тогда этого не было... Его вечно все били, я не хочу, чтобы и здесь снова то же повторялось.        — Будет нарываться — буду бить, — непреклонно заявляет тот, — и мне начхать, у кого было тяжелое детство, душераздирающая юность, или просто тараканы в башке перепились и устроили гулянку! Не терплю слабаков.        — Темир, хватит! — повышает голос друг.        Злата горько вздыхает и решает замять как-то всю эту ситуацию, начиная кипятить чайник.        — Эргаш, садитесь есть, вы устали. — Потом бросает взгляд на йод и вместе с ним и пластырем подходит к Темиру. — У вас что-то с бровью. Нерка, может, ты поможешь... пожалуйста.        — Обойдусь без подневольных медсестер, — сощурившись, негромко говорит драчун и распахивает окно. — Счастливо оставаться!        Студентка пару секунд смотрит улетевшему вслед, прикусив в задумчивости губу, и тоже подходит к байку.        — Не забудь про кисть, — бросает она напоследок, и не зря.        Поворачиваясь к Эргашу, голубоглазка с грустным лицом говорит:        — Они кисть нашли... Она в комнате.        В это время из ванной выползают Ирма с Верном. Художница отправляет его в комнату, а сама заходит на кухню.        — Ушли? Нарушители спокойствия, блин... Да, Эргашик, надо кисть кокнуть как следует, без тебя не получается.        Да вот только когда с разборками, вопросами и выяснениями покончено, не больно-то помогает содействие учителя продвинуться в изничтожении опасного предмета... И он погружается в литературу и хроники. Вдруг что ценное мелькнет?

***

       Темир не появлялся в поле зрения до самых выходных, да и потом тоже. Кто-нибудь наивный, может, и допустил бы мысль, что стыдится или стесняется показаться на глаза, но уж Эргаш-то точно знал — обиделся. Друг бывал порой излишне категоричен, а уж попыток давить на жалость не терпел вовсе. На все «бедный я, несчастный, никем не понятый» страдальцы получали либо жесткий, либо ядовитый комментарий. Человек, с трех лет росший в детском доме, давно научился на все пинки судьбы отвешивать сдачи и ждал этого от других — к сожалению, привыкнув мерить по себе, как и многие.        Но и несправедливые, с его точки зрения, нападки не любил. К Эргашу он заезжал как ни в чем не бывало, хоть и изредка; помогал временами копаться в литературе в поисках какой-нибудь подсказки, но в Ирминой квартире, куда снова съехала вся компания, не появлялся. Однако ж и не строил из себя пресловутого «непонятого» — когда пересекался с друзьями-приятелями в учительской съемной квартире, вел себя как обычно, да вот Злату еще с последней неудавшейся поездки на гравицикле никуда больше не звал и вообще не заговаривал лишний раз.        А в субботу вечером голубоглазка замечает, как Ирма куда-то собирается. Вот уже второй день после звонка родителей художница ходит сама не своя и на какие-либо вопросы наподобие «что случилось?» опять увиливает.        — Ирма, ты куда, скоро вернешься?        — Да, наверно, скоро... Только вот не смейте, пожалуйста, опять бежать меня искать! — наказывает та, надевая туфли. — Я позвоню, как буду идти обратно. Все, пока! — и быстро убегает, оставляя голубоглазку наедине с Верном.        А ту сие соседство уже смущает после памятного неприятного происшествия, и девушка теперь чуть ли в комнате не запирается, когда ей приходится оставаться одной с другом.        Но Ирме сейчас совсем некогда об этом думать. Художница снова стоит под дверью давнего друга Темира и на этот раз с таким прибитым и взволнованным лицом, как будто на казнь собралась.        — Кто к нам пришел, — потягивается появившийся дверях хозяин квартиры. Судя по прямоугольному отпечатку на щеке, в качестве подушки сегодня была книга и, скорее всего, стол.        — Да... привет. Извини, что опять так врываюсь и без звонка, — чуть запинаясь, говорит подруга. — Ты... занят?        — Я спал, — подтверждает очевидное он, разглядывая ее удивленно и слегка подозрительно. Что-то зачастили гости! Стряслось что-то? Вдруг придумали, как от кисти избавиться? — А что, есть предложение, чем заняться?        — Э-э... — совсем опешив, та почему-то бледнеет и выдыхает. — Темир, можно я это... войду, п-пожалуйста.        — Да что случилось-то! Для изничтожения кисти нужна кровь птеродактиля, и вы не знаете, где достать? Кистью надо кого-нибудь, хм, заколоть, и вы записали в жертвы меня, а ты несешь черную весть? — недоумевает друг, посторонившись.        — Да причем тут эта кисть!.. — как-то надрывно восклицает подруга и, зайдя, останавливается в коридоре и хватается за лоб. — Прости, я сейчас... успокоюсь и скажу. Да... Родители звонили...        — А, ну тогда понятно, — больше и пояснений никаких не нужно. — Иди, там в холодильнике вроде что-то позавчерашнее осталось, чайник поставь. А я сейчас.        — Угу, — кидая на него благодарный за понимание взгляд, девушка проходит на кухню.        Традиционно заперев «секретную» дверь, следом за гостьей идет и друг, по пути глянув в зеркало — может, на лбу что-то написали, а он и не заметил? Иначе с чего такие непонятные взгляды? Ну, конечно, есть с чего, но вроде же определились, что никто ничего не слышал и не говорил.        — Ну как, осталось что-то или сгонять?        — Чего осталось? А... не надо... Мне еще хуже будет, — сидя за столом и держась за голову, убежденно говорит та. — Темка... я бы никогда в жизни не пришла говорить с тобой об этом, а тем более... Ох. Опять... Как же тяжело. В общем... Я скоро уезжаю, — смотря в пустую кружку, горько изрекает она. — Где-то через месяц, туда, к родителям... И не знаю, вернусь ли...        — То-то я думаю, почему у тебя такой вид, как будто кого-то пришила и теперь не знаешь, куда труп девать! А с какой стати тебя вызывают? Что-то стряслось?        — У них пока ничего... — пропуская мимо ушей шуточку и сжимая в руках спасительную кружку, в которую можно пялиться бесконечно, будто она силы прибавит и поддержит, тихо произносит взволнованная художница. — Просто снова завели старую излюбленную тему насчет замужества... Даже, кажется, намекнули, что опять мне кого-то нашли... И... в общем, я устала. Устала от всего этого, — не сдержавшись, украдкой стирает набежавшие слезинки. — Наверно, поеду и соглашусь...        — Никогда не одобрял, когда кто-то опускает руки, — после короткой задумчивой паузы говорит Темир. — Но если устала сама, то все верно, поезжай. А вот если тебя просто достали, пошли всех и живи как хочешь. Хотя, может, с родней так себя и не ведут, не знаю.        — Ты... правда считаешь, что я должна уехать?.. — впервые посмотрев на него, очень растерянно и неверяще переспрашивает Ирма. Но потом, будто отчаявшись, отводит взгляд и начинает рыться в сумке. — Да, ты прав, нечего ныть, хватит, — шмыгая носом, произносит и достает какую-то красиво упакованную коробочку. — Вот... я так и не подарила тебе. Еще тогда, на прощание покупала... — и протягивает ее другу. — Спасибо тебе за все эти годы...        — Если устала — правда считаю, — коротко повторяет он. Благодарности, славословия — все это ни к чему, когда достаточно жеста — достать и надеть к паре браслетов еще и подаренные наручные часы. — Я и сам подумываю отсюда сделать ноги. Не навсегда, но мир посмотреть не мешало бы. Вот только не надо таких трагических «спасибов», как будто в гроб ложиться собралась.        — Хорошо... — грустно улыбнувшись ему и в душе радуясь, что подарок он принял, кивает девушка. — Ну... наверно, это все, что я хотела сказать, — неожиданно поднимаясь, говорит она. — Спасибо за совет, месяц у меня пока есть, так что, может, еще увидимся... Я, наверно, пойду, а то Злата с Верном ждут. Проводишь до двери?..        — Могу и до дому доставить, почему только до двери?        Однако он не настаивает и послушно идет следом. Когда все успело так поменяться? С того злополучного похода в Центр Современного Искусства? Или все это: эгоизм Урмана, тайны Ирмы — и раньше было, просто он предпочитал не замечать, слепо веря в дружбу?        Но до порога так и не дошли.        — Имей в виду, — поймав идущую впереди подругу в объятия, предупреждает Темир, — я ведь к своей козе нагряну в гости, так что смотри, выбирай нормального! Чтоб не пришлось выписывать за компанию рыжего и лысого, дабы учить его уму-разуму.        — Темка, — ответно тепло и крепко обнимая и утыкаясь ему в грудь, чтобы совсем не увидел ее разнюнившейся физиономии, произносит та. А потом девушку как прорывает: — Да не нужен мне никакой нормальный, ни самый добрый, ни богатый... Сердцу никак не прикажешь разлюбить такого раздолбая, как ты. Не могу больше молчать! Как последняя падшая женщина пришла попросить тебя... — болезненно всхлипывая, кается она. — Попросить, чтобы ты подарил мне на память одну-единственную ночь... Знаю же, что не любишь и посмотришь как на чокнутую, но мне уже все равно. Я даже дурацкий стишок твой до сих пор храню, помнишь? Темир... у меня же никого еще... не было, — подкатывающий комок в горле все больше и больше мешает говорить, а в душе все так рвется, так болит. Сердце вообще стучит как сумасшедшее, а лицо и уши просто сейчас сгорят от сего признания. — Я все эти годы, как последняя дура, хранила себя... для тебя. Пожалуйста, исполни мою последнюю просьбу и я выйду замуж за какого-нибудь очередного психа. Только... не гони меня и подари эту ночь, а потом я уйду с глаз долой... — выговорившись, Ирма замирает, будто в ожидании приговора. Боль стала такой невыносимой, что любящая столь долго и безответно девушка уже согласна так унизиться, так растоптать себя, но только бы хоть на мгновение побывать в объятиях любимого. Пусть и в последний раз.        — Вот же... дурочка, — после долгого, насыщенного молчания вздыхает он, прижимая к себе упрямую (вот ведь не надоело за восемь лет!), скрытную, глупую... — Ну-ка вытирай сырость, кто ж так соблазняет-то, а? Э-эх. Что, нечего вытирать? А почему тогда глаза такие? Эх ты... ждала она. И про тот бред рифмованный вспомнила! За психа какого-то еще собралась, ты глянь, а? — он сыплет вопросами, так и не дав времени ответить ни на один (даже если бы была в состоянии), а сам усаживает подругу на полу рядом с собой, успокаивая, как маленькую. Даже пара легких поцелуев сошла бы за дружеские — если б он себе когда-нибудь такое позволял. — Что-то у меня вдруг частичная глухота приключилась! По-моему, ты говорила, что не против со мной съездить в ресторан, нет? И не надо меня бить, подумаешь, свидание. Почему бы и нет?        — Ты что, это серьезно? — не веря, переспрашивает «соблазнительница», все еще хлюпая носом. — Капец, как же мне стыдно...        — Что — серьезно? Серьезно, ухо что-то заложило, вот и не расслышал, что ты ответила! Потому и не пойму, чего стыдно, — включает несознанку кавалер, заводя за ухо пару темных прядей. Глупо, конечно, притворяться, но вдруг поможет ей успокоиться и не прятать глаза?        — Поехали... Всегда знала, что ты любишь пожрать... — сквозь улыбку и всхлипы одновременно пытается Ирма унять дрожащее сердце шутками.        — Ну а как же! — Он поднимается, ставит девушку на ноги и подталкивает к ванной, без слов намекая, что с таким лицом в люди выходить нельзя, да и вообще фейс-контроль не пропустит.        Ирма и не противится, закрывает дверь, подходит к раковине и, включив кран, брызгает на себя холодной водой, чтобы хоть немного очухаться и понять, что это все не сон. А уж ночь-то впереди ждет и правда о-го-го какая…

***

       В квартире Эргаша поутру собрались всем мужским консилиумом: сам хозяин, пребывающий в задумчивости после вчерашней разъяснительной беседы с Ирмиными гостями; взволнованный и ошарашенный Урман, а также Темир, ежеминутно зевающий в кулак.        — Ну вроде молодежи все пояснил и растолковал, хотя не поручусь, что они вняли, — не дожидаясь вопросов, сообщает рыжий. Фася, не сумевшая ночью просочиться на свободу, а теперь еще и не приглашенная на совет как особа женского пола, посверкивает глазками со шкафа и точит зубы о стыренную волшебную кисть.        — Это правильно! — с излишним рвением подтвердил лысый. О его причастности к похищениям друзья так и не узнали, потому и об успехах, хм, в деле продолжения рода он не торопился рассказывать. Только сдержанно сообщил, что жена нашлась. — У тебя всегда неплохо получалось улаживать недоразумения.        — Учитель нашелся! В школе не на-а-аработался? — пытается поддеть Темир, но эффект смазывается широким зевком.        — Тебя кто так ухайдакал? — беззлобно возвращает шпильку друг, но вот уж никак не ожидает ответа «Ирма».        — Да не в том смысле! — глядя на две пары вытаращенных глаз, поспешно поясняет гуляка. — Просто учил ее танцевать! Под утро даже стало получаться.        Не избежать бы и ему воспитательной беседы, если б не важное дело, не терпящее отлагательств.        — Ну тогда ладно... Словом, я чего просил собраться — идея появилась. А если мы не можем кисть уничтожить, потому что это вовсе невозможно? Вдруг ее можно только спрятать... в картину? — развивает мысль Урман.        — Звучит как бред, если честно.        — А вся эта история — не бред?        — Ну допустим, ты правильно мыслишь. И как ты эту кисть запихаешь в картину, нарисуешь ей самою себя?        — Логично, рыжий. Но что если попробовать ее приткнуть на холст с, хм, уже заточенным там человеком? Вроде того, как она в «Луче» со Златой лежала?        Идею единогласно признали плохой, но в погоне за разгадкой решили проверить экспериментально. Для этого сначала пришлось с нехорошими предчувствиями перерывать весь дом в поисках пропажи, а потом, с матюками и спотыкаясь обо все подряд, гоняться за вороватой летягой.        К отвоеванному инструменту потянулся было лысый, но Темир отобрал и вручил мрачному Эргашу. Фася из клетки с любопытством наблюдала, как исчезает то один, то второй мужчина, а оставшиеся пытаются избавиться от кисти. Положенная на подрамник, она всякий раз пропадала на несколько секунд и вываливалась обратно.        — Мы ей не нравимся. Видать, рылом не вышли, — заключили наконец Темир, помогая освобожденному рыжему подняться с пола. — Но ведь пропадает же!        — Может, нужен задник Луча? Чтоб именно в том антураже кто-то сидел?        — Или та же, — подкидывает напрашивающуюся идею Урман, но договорить не успевает.        — Нет!        — Рыжий, ты чего? Все же возмо...        — Нет, просто дело в фоне, — упрямо возражает он, — мои картины недостаточно хороши, нужна именно та. И только попробуйте заикнуться об этом Злате!        — Э-э... — понимающе качает головой делец, не замечая, что и Темир как-то скис и вовсе выпал из беседы. — Ну так может пойдем на выставку, если не уехала, снимем зал и там проверим идею насчет задника?        — Чтобы сирена выла каждый раз, когда достаем друг друга, дотрагиваясь до картины? — скептически подает голос авангардист.        Однако за неимением другого выхода так и поступили. Только вот кисть в их компании не желала находиться даже на родном пейзаже со сторожкой...

***

       Какая-то подозрительно счастливая, тихая и витающая в облаках Ирма принимает дорогого рыжего гостя, наливая ему горячий ароматный чай. Злата вышивает что-то в комнате — после того злополучного случая, да еще и проведенной воспитательной беседы, девушке стыдно показываться Эргашу на глаза. Как ни пытался печальный Верн с ней поговорить и еще сто раз извиниться, голубоглазка все время прерывала его и говорила, что все забыла и хочет побыть одна. Так и сидят большую часть времени по разным комнатам.        — Хэй, ты че грустный-то такой, Рыжик-Эргашик, а? — снабдив его чаем, спрашивает подруга, усаживаясь за стол.        — Да так, мысли невеселые, — бодрится он, стараясь улыбаться как обычно. — Зато ты, я слышал, осваиваешь новое увлечение, танцевать учишься?        — Э... — зарумянивается та и не может скрыть улыбку. — Это с чего это ты взял, я и раньше умела!.. Че, капец о моем позоре разболтал, да? Вот гад!..        — Ну учиться никогда не стыдно, как учитель тебе говорю, — медитируя на плавающие чаинки, успокаивает друг.        — Ну... возможно, возможно, — отпивая чаю, соглашается она. — Точно все в порядке? Какой-то ты задумчивый... Чего, из-за Верна со Златой расстроился? — аккуратно пытается выяснить Ирма.        — Что? — удивленно поднимает глаза Эргаш. — А-а... Да было бы из-за чего. Я с ними уже поговорил и провел беседу о трудностях взросления. Судя по тому, что теперь одна стыдится, а другой прячется и тоже чувствует вину, их проняло. Отпустит. Нет, Ир, мы тут кое-что провернули... — Он зачем-то поднялся, выглянул за дверь, убедился, что никто не хочет составить им компанию, и поплотнее ее захлопнул. — И узнали один способ избавиться от кисти, только он не работает как надо. — В кратком изложении рассказ об экспериментах вышел недолгим. — Что-то мы делаем не так...        — М-да, вредная штучка... — Неожиданно лицо художницы приобретает какое-то озаренное мыслью выражение. — А это... может, кисть нужно засовывать вместе со... Златой, — неуверенно выдвигает нехорошее предположение она.        Эти двое и не догадываются, что тихонько прошедшая в ванную голубоглазка становится невольным слушателем их беседы...        — И ты туда же! Нет, это не так. Просто мы чего-то не учли, мало ли, что там по части магии знать надо, а колдунов среди нас сама знаешь сколько. Но выясним!        Внимательно смотря на друга и подмечая, с каким же отчаянным рвением и надеждой он это говорит, девушка решает благоразумно промолчать, чтобы лишний раз его не расстраивать. Да и, может, он прав? А она просто самое худшее навыдумывала!        — Да, конечно, надо еще все проверить. А помнишь, у нее же какой-то лист на руке? Может... он тоже как-то на что-то влияет?        — Думаешь, метка ведьмы? — задумчиво переспрашивает Эргаш. — Откуда? Злата же не помнит, чтоб на ней оставили какую-то отметину. Хотя могла появиться одновременно с заточением...        — А почему ж у меня нигде этой метки не появилось? — невольно рассматривая свои руки, удивляется Ирма. — Или я ее еще не нашла...        — Ну так поищи... Только погоди, я выйду! Хотя... мы же с ребятами вон сколько раз туда шастали, и тоже ничего. Может, слишком мало времени мы все провели? Или ведьма... Но нет, она полтысячи лет прожить не могла, а хорошо если еще пару десятков. А может, Злата просто была первой, хм, жертвой? Или самой любимой картиной?        Подруга задумчиво смотрит на него с грустной улыбкой.        — Еще каких-то два месяца назад ты не верил во все это, а сейчас сам вон какие предположения выдвигаешь. Да... как же все изменилось с ее приходом в нашу жизнь. Эргаш... она стала дорога тебе, да?..        — Вы все мне дороги, — уклончиво заверяет он.        — Да ты нам тоже, ры-ыжичек ты наш, — решает не допытываться больше та — слишком давно и хорошо знает друга, чтобы и без слов все понять по лицу — и по привычке треплет его по рыжей шевелюре.        Злата тихо выходит из ванной и скорее забегает в комнату, роняя от услышанного безмолвные слезы. Вот, значит, как жестоко решила распорядиться ее судьбой злая ведьма...