Глава 27. Волей-неволей
17 января 2015 г., 16:01
Если жизнь – школа, то принятие решений – экзамен. И мы сдаем их всю жизнь. Агабек Султанов
***
Палату Эргаша подруга замечает издалека и без особого труда — поди не заметь, когда из дверей такой ориентир выходит! Дородная и размашистая женщина с недовольным видом мало походит на сына комплекцией, зато на лицо глянешь — и никаких сомнений. Что уж про светло-рыжие, коротко остриженные волосы говорить! Девица, идущая чуть позади, кажется ее молодой копией. И обоим что-то серьезно выговаривает доктор. Художница без замедления сразу спешит к ним с нескрываемым волнением на лице. — Простите, извините! — на ходу окликает их, подбегая. — Как Эргаш, все очень серьезно? Повреждения сильные? — смотря попеременно то на врача, то на родственников друга, бледнея и боясь услышать что-то страшное, спрашивает она. — А ты кто такая? — Женщина с готовностью разворачивается, но так угрожающе, словно заряженная баллиста. — Чего от моего сына надо? Не из-за такой ли профурсетки он вон тама, — доктор поспешно отшатывается от широкого тычка в сторону палаты, — разлегся, а-а? Ирму аж передергивает от такой неожиданной реакции матери друга, но девушка тут же списывает все на чрезмерное волнение за сына и спокойным голосом поясняет: — Нет, что вы, я же Ирма, может, слышали обо мне? Вы ведь его мама, да? Мы с ним уже лет восемь дружим, еще с института. Я сама только узнала, что с ним такое случилось. Скажите, так как он, к нему нельзя? — Ах еще и с той художкиной шарашки! — со свирепым одобрением констатирует та. — К нему нельзя! Ни сейчас, ни потом. Вон до чего ваша мазня довела — и во сне бормочет, что все из-за кистей каких-то! Но еще не поздно из него человека сделать, так что лучше не показывайтесь, милочка. Врач на фоне разошедшейся родительницы совсем потерялся, пытаясь вставить пару слов о том, что шуметь нельзя... Но на его негромкие увещевания чхать хотели. Ирма бледнеет еще больше от страшной догадки, что кисть сейчас может быть в руках у кого-то постороннего и жаждущего власти, но сейчас на первое место встала жизнь друга. Девушка по-прежнему пытается списать такое резкое поведение матери на волнение, но уходить никуда не собирается. — Хорошо, я все понимаю: конечно, вы так переживаете за него. Но поверьте, я же никакого вреда не хочу ему причинить и он мне не безразличен так же, как и вам. Поэтому я не могу просто так взять, развернуться и бросить его. Если нужна какая-то помощь, вы только скажите, — все еще спокойным тоном излагает она и уже поглядывает на врача, так как от женщины сейчас мало что адекватного можно услышать: — Доктор, я чем-нибудь могу помочь? — Ради всех святых, просто не мешайте! — вклинивается он, пока мамаша набирает воздуха в грудь. — Все трое! На этом отпущенный для его красноречия срок заканчивается, ибо слово берет рыжая, а затмить ее не удавалось пока никому. Хотя вся пламенная речь, адресованная Ирме, сводится к «без вас разберемся, достаточно вы уже "помогли"!» Бедная девушка, дотерпев, пока на нее все это изольется, тяжело выдыхает и, теперь поняв в полной мере, почему же Эргаш тогда сбежал от семьи, просто разворачивается и выходит на улицу — подышать, от греха подальше, в том числе чтоб и самой не взорваться. Художница пытается привести мысли в порядок и подгадать момент, пока эти родственнички, держащие оборону, хоть куда-нибудь отлучатся. Однако те и не думают держать осаду у дверей палаты — девушка на свою голову перехватила их как раз во время ухода. Так что две рыжие особы молча шагают мимо нее через каких-то пару минут, удостоив одного оценивающего взгляда и одного презрительного фырканья. Ирма же, негодующе посмотрев им вслед и не успев как следует успокоиться после всего, что ей наговорили, решает не терять время зря и бежит обратно к палате. А там, как ни странно, кроме самого пациента и трех его соседей обнаруживаются Урман, все еще непривычно яркая Нерка и мешок с традиционными при походе в больницу фруктами. — ...специально ждали, пока путь свободен будет, — рассказывает что-то лысый, сидящий спиной ко входу. Бледный Эргаш, почти под цвет подушек, стоически улыбается им и появившейся Ирме. Рыжие волосы топорщатся из-под повязки, на лице пара царапин, а больше повреждений и не видать. Хотя, судя по выражению лица, под больничной пижамой должен скрываться как минимум десяток переломов. — Рыжик, ты ж мой бедненький, — кидаясь к другу и жалостливо гладя его по голове, говорит Ирма. — Привет, товарищи, — кивает Урману и Нерке. — Эх, как же ты так, а... Нельзя было тебя одного оставлять, как чуяла... — Ну что уж ты сразу причитать-то взялась? — вздыхает Урман. — Эй, не тереби, может, ему больно, не поймешь же... В отличие от Златы и Верна, старые друзья прекрасно знают, как цепенеет и молчит художник от шока, чего тут удивляться. Не понятно только, почему его теперь-то прихватило — запоздалое осознание случившегося накрыло, что ли? — Ох, прости, рыженький, больно, да? — виновато спохватывается та, убирая руку. — Ну ничего, дорогой наш, теперь-то мы тебя без присмотра точно не оставим и вылечим! Ты главное не волнуйся... — старается подбодрить она. — Ага, как же, коза! — восклицает от дверей знакомый голос. — Вытаскивать его надо отсюда, а то вообще инфаркт хватит. Девушка оборачивается на него и произносит: — О, Темка! Как бы нам тогда его маманя голову не оторвала... Но хотелось бы вытащить. Эргашик, ты как, согласен? Тот, не дожидаясь повторных приглашений, с максимальным рвением, какое позволяет кружащаяся голова и саднящее тело, откидывает одеяло. — С ума сбрендила! — усаживая рыжего обратно, возмущается Темир. — Ну не так же, он же возьмет и уйдет! Он же всех этих больниц до трясучки боится, как будто его тут на органы распилят! — Рыжик, ну так я ж не прям щас имела в виду, а-ай! А когда тебе хотя бы чуть-чуть полегчает! — поясняет подруга, чувствуя, что не надо было такое ляпать. Но первым приходит не друг в себя, а доктор в палату — и непреклонно выгоняет всех посторонних. — Это ведь его из-за кисти так... Подкараулили? — неожиданно спрашивает Нерка уже в коридоре. — Да уж наверняка, сволочи! — сердито подтверждает Ирма. — Они и у меня тогда все в квартире перевернули, ее ища. Эх, ну почему я в отпуске, а! Вместе бы с работы шли и, может быть, этого бы не случилось. — Причем тут работа? Я выяснил в регистратуре, доктор поставил время происшествия, примерно равное нашему возвращению домой с моря. В принципе, все может быть, окно же для машины Урмана открыть некому было, и рыжий пошел низом, через подъезд. — Ох, я же ему как раз звонила, чтоб был осторожен и не оставался один! Блин, — от расстройства стукается лбом об стенку та. — И что ж теперь будем делать? — А что мы можем? — с бессильной злостью переспрашивает Темир. — Кисти в его вещах нет, и... — Конечно, нет, — удивляется непонятливости друзей Урман. — Потому что, Ир, он внял твоему предупреждению и отдал ее мне еще в машине. — Как?! Отдал? Так она у тебя? Фу-ух... Ну хоть это хорошо... Только зазря пострадал, бедняга, — печально покачивая головой, говорит художница. — А он не помнит, кто на него напал? — Коза, ты слышала, чтоб он сегодня говорил? Тогда тебе почудилось! Или ты думала, он успел портрет намалевать? — Понятно... Какое же гадство! Погодите, это значит, что если кисть не нашли, то могут еще раз к кому-нибудь нагрянуть... А Злата с Верном там одни!!! — начинает паниковать она. — Ребятушки, побегу-ка я к ним, звоните если что, я еще вернусь!***
Свой приход домой художница знаменует неприятным известием о побитом рыжем друге, перед тем успев зайти забрать с собой голодную птичку. Злата слушает, затаив дыхание и с болью в сердце. — Ох, бедный, бедный Эргаш! — под конец небольшого рассказа с чувством восклицает она, прикрывая рот руками. — Это что же получается, те плохие люди кисть искали, не нашли, и сейчас она у господина Урмана, и ему тоже грозит опасность? — Ну-у, — пытаясь выразиться помягче, чтобы совсем не пугать голубоглазку, тянет Ирма, — теперь-то мы будем предельно осторожны и, надеюсь, это им будет грозить опасность, а не Урману или еще кому-либо. — Эх, — печально и горько вздыхает Злата, — а можно мне когда-нибудь навестить Эргаша? Я ему булочек приготовлю... — так искренне и даже с какой-то виной в глазах спрашивает она. — Ты ж мой милый све-етик, — подходя и целуя ее в макушку, умиляется художница, — ну конечно можно, только уж завтра. Вечерком, надеюсь, к тому времени его родственнички уже слиняют... На том и порешили. Однако на следующий день, когда Злата уже вовсю хлопочет по кухне, Ирме звонит Урман и предупреждает, чтобы были осторожны, так как и на него тоже покушались. Голубоглазка как слышит это, так расстраивается еще больше. «Это все из-за меня... Друзья так страдают и мучаются. Если бы Эргаш меня тогда не вытащил из картины, то ничего бы этого не было... — горюет она, но неожиданно ее посещает страшная мысль: — А что, если их вообще убьют?! Нет, не позволю... Мне нужно вернуться туда, откуда я пришла, и забрать с собой кисть... Тогда все встанет на свои места, и они снова заживут спокойной жизнью». — Вай, Златик! Чё-то у нас горелым пахнет? — выбивает ее из размышлений Ирмин голос. Голубоглазка спохватывается и быстро вытаскивает из плиты чуть поджарившиеся булочки с малиной. — Эх... простите меня, дорогие мои... — тихонько произносит она. — Это ты булочкам говоришь? — недоуменно спрашивает Ирма, заходя в кухню. — А? Нет, это я так, — улыбчиво отвечает Злата. — А, не то я уж было подумала, что ты с ними разговариваешь, а-хах, — подшучивает над ней та. — Уже сготовились? Прекрасно, как раз тепленькими донесем, — говорит она, с наслаждением нюхая выпечку. — М-м, Эргашик все-таки гавню-юк, теперь ему самое вкусненькое достанется! Зато болячки все быстрее заживут на радостях от еды... ну-у, и не только от нее, — как-то хитро подмигнув подруге, девушка уходит собираться. Голубоглазка, лишь надеясь, пожимает плечами и тоже начинает готовиться к посещению болящего. Доезжают подруги до больницы довольно быстро и вот уже поднимаются к палате Эргаша. Злата тащит в руках пакет с и вправду еще не остывшими булочками и с любопытством рассматривает новое незнакомое помещение, наблюдая за интересными людьми в одинаковых халатах. — Это врачи, медбратья, медсестры, Златушка, — видя ее любопытный взгляд, поясняет Ирма. — А-а, у нас тоже были лекари. А зачем они все в одинаковой одежде ходят? — уже почти дойдя до палаты, спрашивает та. — Это такая форма, Златик, чтобы сразу можно было узнать, что это медицинский работник идет. Ну, то есть врач или еще кто-то из этой сферы. Во-от. Все, пришли, заходи, — открывая перед ней дверь, подталкивает Ирма. Двое молодых пареньков на кроватях у окна очень заняты: они кидаются мандаринами. Вот уж достойные последователи Темира! И встать не могут, а туда же. Рыжий художник лежит с закрытыми глазами, но, похоже, просто из желания забыться и не смотреть на больничный интерьер, потому что на скрип открываемой двери слегка оборачивается. Злата, найдя его взглядом, такого бледного и в бинтах, окликает художника нежным голосом: — Эргаш, как же ты здесь, бедный... — и подходит поближе. — Приве-ет лежебокам! А мы тебя кормить пришли! — как можно веселее тоже приветствует друга Ирма, чтобы хоть как-то его подбодрить. — Ну не такой уж я бедный, — справедливости ради возражает он, поднимаясь с подушек и усаживаясь. Хуже нет — бедненького-несчастненького перед девушками изображать, даже если это в какой-то мере справедливо. — Во! Это правильный настрой! — довольно восклицает художница, про себя подмечая, что надо почаще Злату к нему вытаскивать, и усаживает ее на стул. — Ну, как самочувствие-то? Рассказывай! Можешь есть попутно, Златик, дай ему булочку! Голубоглазка улыбается и протягивает рыжему вкусно пахнущую и тепленькую выпечку с малиной. — Приятного аппетита, — желает она с теплом. Он в ответ улыбается, хотя раньше полагал, что в больнице, если все-таки придется попасть в это кошмарное заведение, все время просидит с перекошенной рожей, пока не окочурится. Или пока не выпишут, но это казалось маловероятным... Что ж, сюда, может, и стоило попасть, чтобы избавиться от страхов и суеверий — не все ведь так плохо. — По сравнению с соседями — очень даже... — он запнулся, проводив взглядом пролетевший вдалеке мандарин. — ...Нормально. Лучше вы расскажите, как дела. Не догадались случайно забрать из квартиры мой несносный зверинец? — А как же ж! Теперь у нас поселилась моя же птичка-паукожрушка, а Фасю твоя соседка забрала. Так что не боись, — успокаивает его подруга. — У нас все хорошо, только... — начинает Злата, но художница ее обрывает, догадываясь, что она хочет сказать про Урмана. — Только Темка все мозги вынес, опять кутит где-то, зараза! А-хах, — и кидает Злате намекающий взгляд. — А, ну да, опять пропал... С Верном тоже все нормально. Дом остался караулить... — Всё сидит? — Эргаш на минуту призадумался. — Так что ж вы с ним, Злата, всю жизнь дом чей-нибудь караулить будете? Может, стоит хотя бы в вечернюю школу пойти поучиться, когда нормальные паспорта оформим? — Поучиться?.. — удивленно вопрошает Злата, никак не ожидавшая такого предложения. Неужели он думает, что она успеет?.. — Ну да, Верну можно поучиться, — согласно качает головой, — может быть, он наконец освоится здесь. — Фи-ить, ты ж смотри-ка, Эргашик, все на пацана сваливает, а сама не хочет, — смеется Ирма. — Ну я понимаю, конечно, что у вас это наверняка было не принято, но здесь без этого никак, да и поможет привыкнуть. Злата, тебе это не меньше нужно, чем Верну, вы с ним вроде в одинаковом положении, разве нет? Девушка кидает на него какой-то странный взгляд и подозрительно прикусывает губу. — Ну да... Наверное. Вы... ты выздоравливай поскорее, вот тогда и точно подумаем, — старается перевести тему она и обезоруживающе улыбается. Художница как-то опять по-хитрому смотрит на них и выдает: — Дорогие мои, ща приду, кое-что забыла! Злата, накорми его как следует, не то совсем в скелет превратится! — и быстренько скрывается за дверью. — А зачем ждать-то? Я, конечно, пока в некотором роде на голову двинутый, но думать это не мешает, честно. — Ой, да я не это имела в виду! — осекается Злата, виновато прикрывая рот рукой и чуть краснея. — Просто... ты так говоришь, словно я здесь навсегда... Эх, ладно, — на миг загрустив, но стараясь не заострять на своем невеселом настроении внимание Эргаша, вздыхает девушка, — может быть, одеяло поправить, чтобы удобнее было? — вставая, заботливо спрашивает она. — А разве не навсегда? — не дает он увести разговор в сторону. — Ты здесь уже не первый день и даже не первый месяц. Я понимаю, звучит жестоко, но зато честно: в прошлое вернуться невозможно. Тут не кисть нужна, а целая машина времени, а ее у нас нет. Поэтому о будущем все-таки стоит задуматься... — Вот я и думаю о будущем, — снова садясь на стул и будто на что-то решаясь, произносит голубоглазка. — Нужно уберечь всех от этой страшной кисти. А для этого нужно отправить меня обратно... в картину, — пристально и намекающе глядит на художника. — Причем тут кисть? — в голосе художника сквозит замешательство, заметное даже на фоне мандариновой баталии. — С ней мы разберемся, нужно только время, так что про нее даже не думай. — Не могу не думать... И знаю, что другой выход мы вряд ли найдем, — с печалью говорит Злата. — Поэтому я решилась... — вздыхает, набирая побольше воздуха, а потом серьезно смотрит на рыжего учителя. — Эргаш, это же ты меня тогда вытащил... Теперь пришло время отправить меня обратно. Пожалуйста, это необходимо сделать, я знаю, что ты сможешь... — Кому необходимо? — Ну как же... Всем людям, да и мне будет спокойнее, зная, что больше эта кисть никому не причинит вреда. Эргаш... Я ведь не из этого времени. Моя семья... Ее больше нет... Нет соседей, знакомых... — голос под конец начинает дрожать. — То, что я выжила, случайность. Вина за то, что я живу, а они нет, будет преследовать меня всю жизнь. Мне лучше снова заснуть, забрав с собой кисть. Так я хоть что-то сделаю для вас всех, хоть как-то отплачу за добро... — Чем отплатишь — сделав все сделанное «добро» бессмысленным? Нет уж, раз появилась из картины, так будь добра думать теперь не только о себе! Вот Ирма —думаешь, легко ей будет? Я уж молчу про Верна, потому что страшно представить, что он учудит. Неужто мне объяснять, как он привязан? И Темир к тебе по-доброму относится, а я люблю. Кстати, не думаю, что Урман обрадуется, что зря столько хлопотал, помогая вам устроиться. Так что же, из-за иррациональной вины перед погибшими надо бросить всех живых? По мере того как он говорит, у девушки все больше и больше округляются глаза, и слезы так и норовят из них хлынуть. Однако после последней фразы она их все-таки не может удержать. И, учудив, встает и обнимает разговорившегося художника. — Эргаш, прости... Просто мне так страшно за всех, я тоже вас всех очень люблю, — признается Злата, не успев понять, в каком смысле о любви говорил он сам. — Почему тож... а-а-а, ну да, конечно! — поспешно соглашается он, похлопывая девушку по плечу и радуясь, что та наверняка не поняла, чего он тут по рассеянности брякнул. Надо же так не вовремя проговориться! — Ух! Вернула... оу, — видя такую милую картину, заступоривается на месте Ирма. — Это чё-то я рано как-то пришла, хе-хе, Златушка, полечи его еще, — сквозь улыбку покашливает подкольщица. — Нет! — в смущении отпрянув от Эргаша, восклицает Злата. — Просто что-то грустно вдруг стало... Однако судя по лицам: порозовевшему и красному в тон волосам — грустно стало только что, причем именно из-за внепланового прихода подруги. — Ну так вы подумайте про школу и Верну скажите, — неубедительно выкручивается Эргаш. — Угу, угу, подумаем, рыжик, подумаем, — веселыми глазами пялится на этих двоих художница. — Ну так че, еще тебя полечить, покормить, или мы пошли? — хитренько прищуриваясь, спрашивает она. — А сколько времени? Боюсь, вас отсюда скоро и так выгонят, если в обход застанут. — Ну тогда жди нас в следующий разик, дружище! И не сметь хандрить! — наказывает ему Ирма перед тем как уйти.***
— Нет, все-таки вы так мило обнимались! — никак не унимается художница, поворачивая ключ в замке. — Да ладно тебе, Ирма... — все еще смущается от воспоминаний Злата. — Та молчу-молчу. Заходы, — приглашает внутрь та и подскакивает от внезапного крика подруги. — Что та... Верн!! Что с тобой?! Обе девушки кидаются к лежащему на полу парню, но тот ни на что не реагирует. Из сломанного носа течет кровь, а на руках виднеются свежие ссадины. — Он без сознания, капец, где мой телефон!! — пошлепав его по щекам и проверив пульс на шее, Ирма на автомате звонит в скорую. — Верн, миленький, кто же тебя так?! — плачет рядом сидящая Злата, гладя друга по плечу. — Не реви! Алло! У нас тут человека избили сильно!! Как ни странно, гравимашина со скорой помощью не заставила себя долго ждать, прилетев на вызов достаточно быстро. Взволнованные девушки, конечно же, не бросили друга в беде и поехали с ним. Злата то и дело гладила Верна по голове, будто надеясь, что ему так станет хоть чуточку легче, однако тот, к радости, и так пока ничего не чувствовал. Уже подъезжая к больнице, подруги обнаружили, что, собственно, недавно из нее же и приехали. Какое, однако, удивительное и одновременно печальное было стечение обстоятельств... А на следующий день туда уже как на работу собираются: и непривычно деловой Темир залетал, и даже соседка Эргаша приковыляла поохать над болезными, потому что... — Вот же подфартило им в одной палате оказаться, — вместо приветствия поражается Урман, заметив приближающуюся знакомую в отражении, и оборачивается. — О чем хотели поговорить, Злата? Заплаканная девушка, ускользнувшая из палаты от Ирмы и побитых друзей под предлогом «выйти в туалет», кивает ему. — Здравствуйте, Урман. Знаете, я пришла вас кое о чем попросить... Только это тайна. Не рассказывайте, пожалуйста, никому-никому. — Ну что ж... не расскажу, — удивленно соглашается он, — но не обещаю, что исполню. — Понимаете... — осторожно начинает Злата, — я уже говорила об этом с Эргашем, но он заставил меня передумать... на время. Но сейчас, когда опять люди, успевшие стать мне родными, находятся в опасности и страдают из-за этой проклятой кисти... один за другим... я твердо решила, что должна снова забрать ее с собой в картину. Пожалуйста, помогите мне в этом... — уверенно, но все-таки с остановками, объясняет она и с надеждой на помощь обращает свой взгляд на Урмана, ожидая ответа. — Вы так уверены? — уточняет он, награждая выдумщицу проницательным взглядом. — В том, что ваша, так сказать, добровольная жертва поможет? — А что же еще можно сделать? — растерянно спрашивает девушка. — Пока мне кажется, что это единственный выход... Картину со мной можно будет где-то спрятать... а может, утопить? В море точно никто искать не будет, — еще хлеще предлагает она с каким-то равнодушием к себе, то ли от шока, на что ей предстоит пойти, то ли от непонимания всей серьезности предложения. — А, то есть предлагаете одному из наших друзей стырить картину из музея, спрятать ее или утопить, после чего радостно сесть за решетку за кражу из музея? Культурное наследие, между прочим, и довольно известное этот ваш «Луч». Но даже если отбросить глупые идеи и просто засунуть вас в картину, разве это поможет друзьям? Да, кисть будет изолирована, и если вас обеих вытащат, то наверняка случайно и через много лет. Но откуда об этом узнает наш, хм, злоумышленник? Он будет по-прежнему считать, кто кисть у кого-то из нашей компании и продолжит ее третировать. В полицию его сдать не удавалось, я пробовал... Да, я знаю, кто это. Как вы убедите его, Злата, что кисть утеряна навеки? Запишем на видео ее исчезновение в картине? Но тогда он придет в музей и заберет ее — и все дела. Так что думаете-то? Своими словами Урман совсем приводит бедную Злату в замешательство. Становится видно, как в глазах исчезает та былая уверенность и продуманность плана. Призадумавшись на некоторое время, голубоглазка удивляет: — А что, если сначала засадить в картину его, а потом уже меня? — То есть вы не против, если человек по вашему примеру проведет в картине лет эдак триста-пятьсот? — с еще большим интересом глядит на нее лысый. — Лично мне эту сволочь не жалко, но вот перед его дочкой будет как-то... стыдно, что ли. — Ох! А у него есть дочка? И жена? — виновато восклицает та. — Я и не подумала вовсе... Мне казалось, что у таких злодеев как таковой семьи-то нету... А тогда что же нам делать? Я же так хотела помочь, а тут... — поникше вздыхает она. — Ну... — Мужчина задумчиво потирает подбородок, провожая взглядом ковыляющих по коридору больных. — Ну можно инсценировать ограбление. Самим. И подать заявление в полицию, мол, пропало вот это, это и кисть. С подробным ее описанием, мол, подарок, очень ценная была. Тоже, строго говоря, дело незаконное... Но более безобидное, чем кража картины из музея. Может, сподвигнет нашего врага на поиски конкурента или хотя бы убедит, что кисти у нас больше нет. Но... все это, Злата, я один проворачивать не буду. Придется рассказать всем. — А это можно и рассказать, — неожиданно соглашается юная «интриганка». — Вот только то, что вы меня потом в картину посадите обратно... не надо никому говорить. И, может быть, вы позже скажете, что у вас кисть по-настоящему украли?.. Не хочу, чтобы на вас кто-то злился... — в ее голосе слышится печаль и надежда. — Нет, говорить придется все, — качает он лысой головой. — Вы хотите, чтоб они искали вас годы напролет? Хотя... Может, сразу говорить и не стоит... Словом, если я скажу после всей инсценировки, что кисть у меня украли, Темир не поверит. Примите это... как данность, без объяснений. — Эх... просто я боюсь, что они меня остановят и не дадут этого совершить... Понимаете? А с вами я вроде меньше всех общалась и поэтому вам будет не так тяжело исполнить мою просьбу... Я надеюсь, — признается она. — Так вы мне поможете? Только нужно придумать, как хотя бы на некоторое время все это скрыть... Не то ведь и уйти не дадут... И я сама, чего доброго, передумаю от их уговоров... — Да я-то помогу... Но вот как заставить их поверить, что вы куда-то в одиночку, надолго и по своей воле ушли... При этом еще чтоб не переживали за вас... Можно было бы «отправить в санаторий к Эше», но кто ж одну вас отпустит на самолете? Ну, может... Вот уж чего не знаю, того не знаю! Сами думайте, как улизнуть. Поругайтесь с ними, соберите чемодан и уйдите, в конце концов. Словом, с меня хватит того негодяя, а друзей дурите сами. Выставка уезжает из Центра Современного Искусства через пять дней. Вот на пятый перед закрытием я и буду вас ждать возле экспозиции с «Лучом». — Значит, пять дней... — горько произносит Злата, качая головой. — Хорошо, я приду. Спасибо вам, что поняли. — Да. Понял, что от кисти надо... избавляться. Идите-идите, Ирма ведь будет искать. — Он коротко поднимает на прощание руку и, в сомнениях так и не заглянув к пострадавшим, удаляется в сторону выхода.
