Ясеневый лист

Не напускайте тумана в словах и поступках — в тумане легко расшибаются лбы… Евгений Зеленин

***

       Последующие четыре дня для Златы оказались невообразимо тяжелыми. Девушка решила: для того, чтобы облегчить боль от скорого расставания с друзьями и себе, и им, нужно испортить напоследок о себе все впечатление. Для начала голубоглазка перестала помогать Ирме по хозяйству: не убиралась, не мыла за собой ничего и даже не готовила. Художнице оставалось только недоумевать и такое странное поведение списывать на то, что подруге нездоровится, или на женское недомогание, хотя за эти месяцы никакого скверного настроения даже в такие дни за Златой не замечалось. Если бы она только знала, с каким трудом голубоглазке приходилось выжимать из себя все это гадкое поведение!        Также Злата усердно делала вид, когда приходила навещать больных друзей, что ей ну вообще некогда с ними тут засиживаться, болтать, все больше молчала или отвечала односложно, игнорируя их вопросы. А то и вовсе выходила за дверь под предлогом подышать, а на самом деле — поплакать от собственного лицемерия и гадкости. Одна надежда теплилась у глупышки в душе, что они так быстрее ее забудут, может быть, разлюбят и тогда не найдут причин страдать в связи с ее исчезновением.        В предпоследний день Ирма не выдержала и все-таки поймала ее на серьезный разговор.        — Златик, ты меня тревожишь, сядь! — каким-то материнским беспокойным тоном приказала она, указав девушке на диван.        — Я не хочу, — внезапно для Ирмы тут же отрезала та.        Художница даже сначала не нашла слов после такой резкой холодности.        — Э... ну не хочешь — постой... Вот это-то меня и тревожит! — подходя к подруге и кладя руки ей на плечо, говорит она.        — Не надо, — увернувшись от художницы, опять ввела ее в недоумение голубоглазка.        — Да что с тобой, в конце-то концов?! — испугавшись, воскликнула Ирма. — Я тебя чем-то обидела, что тебе вот уже который день противно со мной общаться? И не только со мной. Может, Эргаш или Верн тебе что-то сказали, что ты в больнице от них нос воротишь? Скажи мне, наконец!        Злата попыталась посмотреть на нее холодно, но истинные чувства все-таки пересилили, и получился какой-то очень потерянный, виноватый и блестящий от поступающих слез взгляд.        — Ничего! Меня все достало, мне не нравится ваш серый туманный мир! Не нравятся люди, ничего не нравится! Я не хочу здесь жить, понятно?! — даже неожиданно для самой себя на эмоциях выпалила бедняжка, сразу убежала к себе в комнату и заперлась на ключ.        Ошарашенная — и это слабо сказано! — Ирма осталась со своими размышлениями наедине и после недолгих раздумий плюхнулась на диван, изрекая:        — Вот что критические дни с людьми делают! И пусть теперь хоть один мужик мне попробует сказать, что нам жить проще!               Утро пятого, последнего для Златы дня пребывания в мире, а не долгого, а то и вечного сна в картине, начинается все с той же изображаемой вредности и безразличия к другим.        — Златик, ты проснулась? Тебе полегче? Может, таблеточку? — как только голубоглазка появляется на кухне, набрасывается на нее с заботливыми вопросами художница.        Та же подходит к холодильнику, скрепя сердце берет себе йогурт и, ничего не сказав и с ничего не выражающим лицом, демонстративно уходит обратно в комнату.        — Капе-ец, — только и протягивает от сего явного игнорирования взволнованная Ирма, от расстройства громко кидая вилку в тарелку с недоеденной, собственноручно приготовленной яичницей, и хмуро скрещивает руки на груди.        Словно откликнувшись на этот «отчаянный» зов, на телефоне одновременно с ритмичной мелодией высвечивается подмигивающая довольная физиономия с подписью «Капец Капцович».        — О, ого-го, вот те и пожалуйста, как вспомнишь, так вздрогнешь! — по привычке ворчит она, однако губы сами расплываются в улыбке. По-деловому смешно распластываясь на столе, подсовывая руку под голову, чуть потянув время и успев показать "капцу" язык, Ирма все-таки отвечает: — Ой здрасьте, здра-асьте, кто позвони-ил! Ты там, случаем, не икнул, не? Не то я в порыве чувств тебя тут упоминала, — не дав сказать другу ни слова.        — Конечно исключительно добрым и ласковым словом? — тут же парирует подначку он.        — Та не, я случайно тобой ругнулась. А-хах. А ты чего звонишь, еще что-то случилось, шо ль? И так уже шарики за ролики заезжают... — немного невесело признается та.        — Вот уже и на связь нельзя выйти, сразу допрос! Впрочем, — сбавив градус веселья, признается он, — я и правда не просто так. Просвети занятого делового человека, как там наши больничные страдальцы? Были вы у них? А то который день никак не доберусь.       Скривив губы в смешливой ухмылке, подруга не сдерживается и прибавляет:       — О-очень занятой, батюшки вы мои, — сообщать свои домыслы и нехорошие мыслишки она не решается. — Та были, были вчера. Ничего они, болезные. Я насчет другой заболевшей больше беспокоюсь... То ли чары на нее напали злые, то ли не знаю что. Злата меня не кормит и не разговаривает со мной! Представляешь? — страдальчески жалуется она.       — Может, о фигуре твоей заботится? — не удерживается от подначки нахал.       — Чё-о! — от сей неожиданности возмущается художница. — Ну ты... блин-блин! А то, что не отвечает мне, а потом вдруг кричит? Та я даже не знала, что она кричать умеет! Да ладно я, ладно посуда немытая и все остальное, так че она в больнице остальных избегает или сидит с ничего не выражающим лицом? Че это за фигня такая, не пойму... Эх. Надоели мы ей, что ль...       — Избегает, говоришь, не разговаривает? Что, со всеми? — проникается странностью происходящего Темир, которому из-за очередного загула вдоволь "полюбоваться" на обновленную Злату пока не довелось — так, мимолетные встречи. — Может, обидел кто, ты спрашивала?       — Вот именно, что со всеми. Конечно, спрашивала, и не один раз! И все, что я получаю, так это сухое «никто» с поникшим взглядом, а недавно еще и «отстань!» в придачу, но будто выдавленное через силу. Какой-то кошмар... капец так капец, — расстроенно поясняет подруга.       — Не на пустом же месте! Может, собраться еще разок на какой-нибудь придуманный праздник? А, ё-моё, не получится... Ну хоть в парке больничном всем встретиться и побитых гавриков туда же вытащить? Только ей не говори, вдруг не согласится? Будет сюрприз!       — Вот же ж выдумщик, — заключает Ирма, перекладывая телефон на другое ухо. — Я ее уже даже трогать боюсь и куда-либо вытаскивать. Она такая бледная стала, будто вовсе не спит и не ест! Все чаще в комнате своей сидит и в больницу идет с неохотой. У-у! Я скоро тут завою, мой мир перевернулся и затрещал! Куда делась Злата? Может это не она, а ее сперли? — выдает все более нелепые предположения она, будто надеясь, что друг все прояснит.       — Коза, ты часом фантастики не обсмотрелась или мистики? — недоверчиво любопытствует байкер.       — Насмотрелась! Особенно на кисть волшебную и девку с парнем из картины! А кое-кто ваще как тот мужик с пропеллером из детской сказки. Все время куда-то улетает, но обещает вернуться! Хоть бы варенья банку приволок, не то все жрет и улетает, жрет и улетает! — как всегда пытается таким образом поднять себе настроение и отвлечься от великих дум фантазерка-шутница. — Че делать-то, а?..       — Ну да, не царевич, — самодовольно подтверждает Темир, — но зато и не дурак! И вообще мужчина в самом расцвете сил! «Че делать, че делать» — что ты как маленькая? Звякни Урмычу, назначьте встречу в парке, пусть он за компанию и сестру волочет. Только мне не забудь сказать, на какое назначили, и Злате не проболтайся, а то знаю я тебя... А там — по вдохновению!       — Пфф, ох уж этот твой расцвет сил. Я не маленькая! Та ну тебя! Все, напишу я тебе, напишу. Или не, вспомню опять — обыкаешься, там и допрет. Пока! Темирушка-дурачок в самом расцвете сил и с пропеллером... Хех. — И, пока тот ничего не успел ответить, безобразница отключается первой, тяжело ойкая и качая головой.        От всевозможных дум ее избавляет вежливый звонок в дверь, а спустя пару минут перед подругой стоит Эргаш собственной побитой персоной — правда, это уже почти не заметно. Хотя коричневая бандана на голове явно маскирует бинты — а иначе зачем бы ее нацепил человек, даже зимой щеголяющий без шапки?        — О, рыжик, тебя выписали уже, наконец-то! — В голосе слышится искренняя радость, но одновременно с ней и грусть, а в глазах проскальзывает какая-то тревога. — Проходи, проходи. Только уж извини, потчевать тебя сегодня наверняка буду я, — как-то намекающе говорит подруга, пропуская его в дом.        — Я разве когда-то был против? — улыбается он и, понизив голос, добавляет: — Так Злата и тебя тоже не угощает? Я думал, просто на нас обиделась за что-то, она же обычно...        — Вот-вот, — ведя друга на кухню, кивает та, — я уже на все успела подумать! И на плохое самочувствие, и на то, что ее кто-то обидел. Пыталась недавно с ней поговорить, а она... наорала!! — говоря это с таким видом, будто случилось вообще что-то из ряда вон выходящее, жалуется Ирма. — Ты можешь себе это представить? А до этого (и сейчас тоже) просто игнорирует меня! Что-о это такое... Ее как будто подменили!        — Ну вот и выясним... Злата! Неужели даже не выглянешь встретить первого выписанного пациента?        До бестолково лежащей на кровати девушки, конечно же, доходят эти слова. Бедняжка аж вздрагивает, сжимая руками края подушки и не зная, как лучше поступить.        — Мамочка, за что же это все! Ну почему именно сегодня! — болезненно утыкаясь лицом в подушку, хнычет она. Но все же не может опуститься до такого, чтобы вообще никак не среагировать на зов. Вдруг еще стучаться придут?        Девушка утирает слезы и, стараясь снова нацепить свою маску безразличия, идет на кухню. Заходит и молча прислоняется к двери, мельком бросая взгляд на Эргаша.        — Ну вот, так и знал, что выглянешь, — искренне улыбается тот. — Рад видеть. Что-то у тебя вид бледный, еще хлеще, чем у меня. Ирма, ты бы что прописала?        — Я? А-хах, почаще делиться горестями с друзьями и поменьше плохого в себе задерживать, — грустно глядя на подругу, советует она.        Злата лишь тяжело вздыхает, отводя взгляд, и быстро отвечает, холодно прибавляя:        — У меня все в порядке, мне ничего не нужно. Что-то еще?        — Видишь, Ирма, доктор из тебя плохой. А я бы предложил прогуляться на свежем воздухе, говорят, способствует возникновению румянца даже на самых бесцветных лицах, — по-учительски терпеливо предлагает рыжий.        Художница даже не успевает что-то сказать, как голубоглазка неожиданно кидает, разворачивая к ним спиной:        — Счастливой прогулки, — и уже собирается уходить обратно в комнату, но тут уж Ирма не выдерживает, вскакивает и, резко схватив ее за руку, разворачивает к себе.        — Не могу больше это терпеть! Что с тобой творится, ты можешь, наконец, сказать? Тебя опять ведьма какая заколдовала?! — во всю орет она, как следует встряхивая ее. Глупышка зажмуривается, борясь с собой, чтобы сейчас же не кинуться плакаться в объятия и не выложить всю правду.        — Ирма, прекращай, — отстраняет друг от друга девушек Эргаш, — какая-такая ведьма? Не дави на человека. Злата, я звал на прогулку тебя тоже, а не одну Ирму, и предложение по-прежнему в силе. А лучше бы нам вдвоем прогуляться. Я догадываюсь, на что ты обиделась... Нужно это обсудить.        — Я не хочу... — упрямится та и, будучи уже на пределе, роняет пару слез. — Нечего мне делать в этом тумане!..        — Так! Теперь уж я никуда не пойду. А ну выводи ее быстро, пока я не повесилась! — буквально выпихивая обоих в коридор и открывая перед ними входную дверь, сердито бурчит хозяйка квартиры. — И не приходите, пока не вернется настоящая Злата!        — Вот так вот, — виновато разводит руками рыжий провокатор. — Кажется, она тоже обиделась. Пройдемся, Злата? Не стоять же у порога.        Совсем никакая, девушка лишь тяжело вздыхает, уже толком ничего не соображая и чувствуя, как к горлу подступает огромный комок истерики.        — Идем, — первой двигаясь с места, отвечает она. — Что вы хотели мне сказать? — надеясь, на этот раз «выканьем», оттолкнуть от себя очередного дорогого друга, надрывно спрашивает, пытаясь держаться до последнего и убеждая себя, что сегодня вечером весь этот кошмар закончится.        Тот, получив еще одно подтверждение своей версии, некоторое время обдумывает ответ и заговаривает только распахнув перед девушкой дверь подъезда и очутившись под тусклым летним солнцем — тумана сегодня не наблюдается, словно и погода расстаралась для «ненавистницы», чтоб как-нибудь свернуть с намеченного пути.        — Хотел попросить прощения. Это же после моих слов ты на всех ополчилась? Я только не пойму, почему на всех, а не на меня одного. Ну проболтался, что люблю, но остальные-то тут причем? Да и со мной, если уж начистоту, стоило лучше поговорить — в таком деле, Злата, иногда достаточно пары слов. Впрочем, и молчание у тебя получилось... красноречивым. Но Ирма, Верн, даже Нерка с Урманом — зачем же на них-то злиться?        Эти слова совсем выбивают девушку из и без того хлипенького равновесия, и она даже приостанавливается, ошеломленно смотря на Эргаша.        — Что?.. — неверяще, из стороны в сторону качая головой, переспрашивает Злата. — О чем вы говорите?.. Я же вовсе не... — уж было теряет всю конспирацию она, уж больно неожиданно и очень не вовремя прозвучали такие слова. Но пытается взять себя в руки из последних сил: — Ах, вы об этом... Да не берите в голову, вы просто не знали настоящую меня, — и пытается равнодушно врать.        — Да ну? — отчего-то повеселев, переспрашивает он. — А кто же вы, ходячая и говорящая скульптура? Проделки очередной магии? Нет, Злата, если из плоти и крови — значит настоящая, а «ненастоящие» Златы — это ваши портреты, изображения, ваши неживые копии. И им, даже самым талантливым, с вами не сравниться.        А девушке же, напротив, вовсе не весело; чувствуя, как внутри вот-вот что-то порвется на части, Злата усилием воли произносит, видимо, решив окончательно всех добить, и себя в том числе:        — Я ненавижу этот мир, этот город и всех людей. Лучше бы я умерла тогда вместе со всеми... чем попала сюда... — После таких лицемерных жестоких слов она не то что не может смотреть на Эргаша, но и еле идет.        — Не верю, — останавливаясь и загораживая ей дорогу, просто говорит художник. — «А самое удивительное — как туман окутывает ваши дома, словно оберегая и защищая. Только небо не изменилось, но как будто помудрело вместе с морем» — чьи слова? А кто в море купаться порывался залезть, несмотря на холодрыгу? Кто даже в Темире ухитрился совесть разбудить? Про себя я лучше помолчу. Вот уж не думал, что собственная квартира будет казаться осиротевшей и темной без одного веселого и непосредственного Лучика. Ты даже не замечаешь, как меняешь всех вокруг себя, Злата — каких-то несколько месяцев, а я без тебя уже и представить в своей жизни ничего не могу. И людей-то не обобщай, уверен, среди всех ненавистных типов найдется парочка исключений, хотя бы Верн и Ирма, разве нет?        — Хватит!.. — уже будучи совсем на грани, восклицает девушка, чуть ли не отталкивая от себя рыжего учителя, который вот-вот разоблачит ее. — Все не так, я врала! Идите уже домой!        — Ну хорошо, как скажете, — все так же спокойно, хотя уже скорее наигранно, соглашается он. — Не гуляйте одна, возвращайтесь к Ирме, — и уходит куда-то в сторону своего дома.        Когда выжатая до конца и измученная девушка остается наедине с собой, она уже не стесняется отчаянных слез, еще несколько минут неотрывно глядя туда, где скрылся Эргаш.        — Вот и все... Прощайте, мои милые, и простите меня... — Больше не медля ни секунды и не внемля последней просьбе рыжего художника, Злата направляется на ту самую выставку, готовая прождать там до самого вечера, лишь бы поскорее ушла эта боль, съедающая изнутри.

***

       — Через два часа закрываемся, — звучно напомнили в фойе вечернему посетителю, выдавая билет.        «Не Злата ли?» — подумалось бродящему вдоль экспозиции Урману. Хотя вряд ли, он уверен, что девчонка передумает или проколется — разве сможет она, такая простая и добросердечная, обвести вокруг пальца друзей? Но даже если придет — не страшно. Пусть на все будет ее воля. К предстоящему действу мужчина после долгих сомнений и размышлений решил отнестись хладнокровно. Все-таки не будет вреда, если вернуть эту диковинку туда, где взяли — в картину. Можно сказать, домой. А с совестью он как-нибудь договорится...        И Злата не передумала. Девушка появляется в зале, пытаясь найти глазами знакомое лицо, и, заметив Урмана, подходит к нему. Ничего не выражающие голубые глаза пронизывают насквозь.        — Здравствуйте, Урман, — чуть улыбнувшись, приветствует она пустым голосом. — Спасибо, что пришли...        — Удивлен, — честно сознается он, оглядываясь. Никого вокруг — это и к лучшему. — Не передумали?        — Нет... А вы? — с надеждой спрашивает голубоглазка. — Я так испортила всем жизнь за эти пять дней... Надеюсь, они меня простят.        — Так простят или забудут? Вы уж определитесь.        — Да... вы правы, лучше пусть забудут, как будто меня и не было, — закрыв на миг лицо руками, произносит она. — Ну что ж, давайте... Я готова.        Он и не собирается долго тянуть — чем больше откладывать, тем тяжелее обоим. Да и момент подходящий. Урман, перегнувшись через ограждение, легким точным движением изображает на картине силуэт девушки — вроде бы только что воображаемый, а спустя секунду... Что ж, директор музея будет рад прекращению странностей с этой картиной. Только вот кажется, что слишком грустное теперь личико у девушки-лучика, не такое, как на старых репродукциях... Но что поделать.        Даже сирена на срабатывает. Как будто старый холст обрадовался давней знакомой и не пожелал на нее ябедничать. Однако к концу рабочего дня, через каких-то пару часов, пропавшую посетительницу начнут искать. Не найдут, конечно, но лучше убраться к тому времени.        Урман кладет на край рамы злополучную кисть, тут же охотно и бесповоротно исчезнувшую. Бродя по выставке, он наблюдает для надежности с четверть часа, чтоб кисть не появилась обратно, а после, подняв руку в прощальном жесте, выходит прочь.