Ясеневый лист

И стаканчики были пусты, и фляга была пуста, и в груди было как-то пусто, словно вырезали оттуда что-то большое и привычное. То ли опухоль. То ли сердце. А. и Б. Стругацкие, «Град обреченный»

***

       Пропажа обнаружилась той же ночью, после звонка Ирмы, возомнившей, кажется, невесть что, судя по раздавшейся в трубке тираде: «Так, влюбленный... Я, конечно, все понимаю, любовь-морковь, тра-ла-ла, все дела. Но я такого от тебя не ожида-ала, рыжик! Я надеюсь, у тебя там признание не в самом разгаре? Ибо ночь как бы ужо на дворе, и ей шестнадцать! Прием-прием, включаем мозг, не будь капцом!! Верни дитя домой!!!»        И начались поиски. Традиционный комплект, знакомый по пропаже самой Ирмы: полиция, больницы, морги… музеи. Точнее, Центр Современного Искусства. Эргаш помнил про намерения девушки избавить мир от кисти, хотя после ее странного поведения более правдоподобным казалось, что голубоглазка просто сбежала. К тому же в Центре сообщили, не иначе как по ошибке, что выставка уехала еще два дня назад, а не день. А тогда Злата была на виду.        Через день компания несколько отвлеклась и даже развлеклась, устраивая показное ограбление в квартире Ирмы. Как ни печально оказалось отдавать ее на «разграбление», но этот вариант оказался более правдоподобным, чем пытаться обойти бдительную соседку Эргаша или систему охраны в доме Урмана. Для виду вытащили и (кощунство!) выкинули в море пару ценных вещичек, которые лысый честно оплатил из своего кармана. Там же он обмолвился, что пару раз пытался утопить колдовскую вещицу, но волны непреклонно выносили ее к ногам… Демонстрировать не стал, сославшись на то, что опасную цацку запрятал. Темир смотрел на него с тщательно скрываемым подозрением, но верил. Хотя лысый заметно сдал, даже на вид зачах как-то — видно, совесть оказалась дамой несговорчивой, но друзья ни о чем не знали.        Полиция же проглотила кражу-подделку, и участковый уныло слушал, как Ирма расписывает «подаренные бабушкой сережки» и «собственноручно расписанную кисть». В качестве свидетелей вызвали и друзей, и полузнакомого представительного дяденьку, имя которого запомнить не удосужились. Дескать, он проявлял интерес к кисти, пока та находилась в пользовании Урмана, вот и вызвали. Только Темир знал, что этот мужчина не только «проявлял интерес», но и имел долю в незаконном бизнесе друга как тот самый злосчастный подельник. А вот о том, что именно из-за этого мерзавца неоднократно перерывали квартиры и пересчитывали зубы, как-то незаметно догадались все и взгляды на подлеца бросали враждебные. Эргаш даже попытался для виду обвинить его, но не прошло, у «подельника» было алиби, а у полиции теперь — очередной «висяк». Стыдно, но куда деваться?        А нападения и неприятности прекратились как минимум на время, и Урман через пару дней в срочном порядке отбыл к жене, наскоро уверив, что кисть в надежном месте, и оставив поиски голубоглазки на остальных. Правду сообщать все-таки еще не время...        А вот Ирма, виня себя в том, что насильно выгнала в тот злосчастный день Злату с Эргашем, совсем расклеилась, даже работа от скверных мыслей не спасала. Зато на помощь пришел верный друг Темир — как всегда преуспев в целительных подколах, он так усердствовал, что однажды чуть не схлопотал профилактическую взбучку от утешаемой. Зато и почти все свое время он отчего-то посвящал только Ирме. И долго это длиться не могло.        Не иначе как устав от бесплодных надежд и пустых поисков, Темир засобирался в кругосветное путешествие, как некогда порывался. Но в ночь, за сутки перед его отлетом, произошел вдруг некий казус...               — Ирма! — вопит спросонья поднесенный к уху телефон. — Ты смотрела в расписание вылетов или поверила ему на слово?!        — Фего... каких вылетов... фто ты меня будишь, нехороший человек... — уткнувшись в подушку, сонно бормочет подруга. — Сам лети...        — Да вылетов, вылетов же! Самолетов на Оишенг. Мы же завтра Темку собирались провожать, как он сказал, а я тут глянул... Завтра рейса нет, только сегодня, он перепутал или соврал! — Эргаш послушал пару секунд невнятное ответное бормотание и рявкнул: — Да просыпайся ты, Темир через сорок минут вылетает! Или ты не едешь провожать?        — Что?! — вскрикивает художница, до которой наконец-то доходит, о чем друг говорит. Ирма в панике вскакивает на кровать и орет в трубку: — Я одеваюсь! Пять минут, и я бегу!! Ах он зараза такая, — уже сквозь всхлипывания произносит она.        — Я уже еду, и ты давай, там уже скоро регистрация начнется! Отбой, — традиционно заканчивает друг телефонную беседу.        — Капец! Как же я тебя ненавижу!!! — быстро скидывая с себя ночнушку и напяливая уличную одежду, ругается бедная подруга. И через пару минут, даже не накрашенная и еле расчесанная, так и выбегает на улицу ловить такси.        К аэропорту, удобно расположенному на краю острова, они успевают примерно одновременно — Ирма догоняет Эргаша в дверях, и оба несутся вперед, понимая, что уже безнадежно опоздали — до взлета несколько минут.        — Регистрация закончена, извините, — вежливо улыбается работница таможни двум взмыленным и, видимо, опоздавшим пассажирам.        О себе коротким писком напоминает телефон Ирмы. «Все-таки прискакали. Куда вы так мчались через проходную, будто я вам млн задолжал и вздумал смыться? Рыжего даже в этой дурацкой шапке трудно не узнать».        — Нет, ну ты смотри, что он пишет! — со слезами на глазах показывает Эргашу сообщение та. — Я его убью сейчас просто! — и начинает сердито строчить, попутно всхлипывая: «А ты, гавнюк, думал, что нам совсем безразличен?! Зачем соврал?! Нельзя так делать!! Когда мы тебя теперь увидим, Темир?! Или ты все, с концами решил от нас отвязаться?! Ну и пожалуйста!!!» — в порыве чувств отбривает его она.        «Я перепутал и не хотел вас будить, — приходит на удивление мирный ответ. — А вот ну и пожалуйста! =Р Хотя я вроде не навсегда собирался улетать».        — Что там? — перевешивается через плечо Ирмы рыжий.        — Перепутал он!! Рыжик, ну как так можно, а? Скажи ему что-нибудь, я сейчас... все... он улетел... — неожиданно утыкаясь другу в плечо, всхлипывает она. — А самое ужасное, что я все равно люблю этого гавнюка, а он улетел!! Ну почему так, почему?        — Дурики мы с тобой потому что, — со вздохом констатирует он, одной рукой успокаивающе поглаживая разревевшуюся подругу по голове, а другой стаскивая окаянную шапочку, маскирующую бинты. — Они убегают, улетают, а мы с тобой все равно... дурики.        — Эргашик, почему я такого нормального, как ты, не полюбила?.. Ну и пусть этот делает, что хочет!! Мне уже все равно, я устала!! — жестко заключает художница, резким жестом вытирая лицо. — Пошли отсюда!        Он не противится, только бросает еще один взгляд вслед улетающему самолету.

***

       Снова этот тягучий и долгий сон... Наверное, на этот раз бесконечный. Но как же, где-то на подсознании, хочется вырваться из него! Снова увидеть дорогие лица, сказать то, чего не успела, обнять... Но этого уже никогда не будет. Злате никогда больше не суждено этого сделать, а самое ужасное, что не ответить ей уже на то самое сердечное признание рыжего художника... Возможно, она тоже его успела полюбить?.. Но не узнать уже и не прочувствовать этого ни ей, ни ему. Вот только почему же чудится снова, будто вновь лежишь на том самом холодном полу и вот-вот сможешь раскрыть глаза?.. Нет, это невозможно. А может, чудеса все-таки случаются и стоит попробовать?        Девушка на удачу пытается пошевелиться и хоть что-то почувствовать. Ее сердце пропускает несколько ударов, когда это все-таки получается. Она с сомнением даже приоткрывает один глаз и видит перед собой чьи-то валяющиеся ключи, мобильник, кошелек и мелочевку... Но разве такое возможно в картине? Злата не верит в то, что сейчас происходит, девушка неожиданно для себя садится и осматривает помещение, в котором как-то умудрилась очутиться. Отдаленно знакомый, выложенный паркетом пол, а за спиной... висит та самая картина, в которой она, по логике, должна была находиться.        — Ох, мамочки, как это? Что происходит, меня опять... вытащили?.. — потрясенно рассуждает вслух Злата. — О нет, какой же сейчас год?! — до смерти пугается бедняжка.        — Девушка, вы в порядке? — осторожно интересует склонившаяся над ней женщина в форменной одежде. — Вы отстали от студенческой экскурсии? Они прошли на второй этаж. Вам плохо? Это ваше?        — А-а, д-да, — пытаясь взять себя в руки, зачем-то согласно кивает голубоглазка и берет в руки чьи-то мобильник с кошельком. — А... простите за странный вопрос, но какой сейчас месяц и год?.. — неуверенно поднимается и чуть покачивается.        — 25 июня 1894 года, — все так же настороженно отвечает женщина, похожая на музейную смотрительницу. — С вами точно все в порядке, голова не болит, не кружится?        — П-правда? — на лице у девушки вдруг появляется счастливейшая улыбка, однако она омрачается мыслями, что кисть все-таки нашли и вытащили. Но какая же радость, что у нее еще есть шанс увидеться с милыми друзьями и обнять их! Лишь бы только с ними было все в порядке. В тревоге за них Злата решает непременно выбраться отсюда, чтобы успокоить свое сердце и выяснить, что же случилось. — Спасибо большое! — на радостях обняв совсем незнакомую женщину, голубоглазка спешит выйти на улицу и позвонить по заученному номеру, но вспоминает, что даже не знает, где находится, и опять спрашивает удивленную смотрительницу: — Извините еще раз, а что это за место? Как называется?        — Ничего-ничего, не волнуйтесь, — торопливо успокаивает та, — я вызвала скорую, сейчас вам помогут, уверена, ваша забывчивость временна и ничего страшного не произошло.        — А-а, нет-нет, спасибо, не надо, мне уже намного лучше, я позвоню, успокою друзей, что со мной все в порядке, до свидания! — сообразив, что скорее нужно уходить от греха подальше, быстро отнекивается Злата и бежит искать выход.        И несомненно находит, потому что там ее вежливо и непреклонно задерживает охранник.        — Не торопитесь, врачи прибудут через минутку.        Девушка, помнящая, чем обернулось ее прошедшее сопротивление в галерее Мецера, решает, что больше вырываться и убегать не стоит, и быстро набирает номер рыжего художника, надеясь, что он подойдет.        Однако тот как назло опять не берет трубку — или не доверяет незнакомым номерам? — и ей ничего не остается делать, кроме как смириться.

***

       На сообщение «Приезжай срочно, я дома» нельзя было не откликнуться. Он же вроде как позавчера улетел!        Входная дверь оказалась открытой — заходи, кто хочет. Даже зная, что ждут именно ее, Нерка не может отделаться от ощущения, что тут давно уже все нараспашку. Из вежливости постучав ноготками по косяку, она заходит внутрь, но встречать никто не торопится. И чем это пованивает так подозрительно, будто дымом?.. Тут уж пришлось ускориться: воображение услужливо нарисовало картину занимающегося пожара и спящего хозяина квартиры.        Но на широком разложенном диване Темир не валяется, да и в кухне не горит свет, а вот та самая вечно запертая дверь... приоткрыта. Ну какая девушка сможет смирить свое любопытство?! Тем более что пахнет вроде бы оттуда. Приходится пройти в один проем, потом в другой, не особо присматриваясь к обстановке — полоска света из-за какой-то дальней приоткрытой двери манит не хуже, чем магнит притягивает металлическую стружку. Что же там прячет этот несносный бабник и гуляка? Неужто и правда наркоту и трупы, как любит заявлять чересчур любознательным особам? И что он там делает?        Курит. Это бросается первым делом, причем не только в глаза, а еще и в нос — в самом буквальном смысле. Нерка начинает надрывно кашлять, разом сгубив всю свою маскировку, а ведь сначала хотела понаблюдать... Сколько пачек нужно было извести, чтоб в комнате стоял такое тяжелое серое марево? Да тут находиться можно, только если дышать дымом вместо кислорода!        Не обращает внимания. Вот так, даже не оборачивается — слишком поглощен своим делом. Только бросает в конце концов:        — Ну открой окно, хватит давиться.        Рисует. Стоит возле мольберта и быстро, точно, резко водит кистью по холсту, придавая чему-то темному и наполовину загороженному его спиной надлежащие очертания.        Он!        Человек, с презрением относящийся к традиционной живописи и не забывающий регулярно отпускать едкие шуточки по поводу «старья»!        Какое там окно и свежий воздух? Нерка забывает про них в первые же секунды, как только натыкается взглядом на сохнущие вдоль стен картины. Толковать их можно как угодно... как и всегда. За это их и любят, покупают с аукциона за огромные деньги, коллекционируют и даже делают персональные галереи. Но чтобы... Темир?        На одной... ну не небо точно. В очертаниях грозовых облаков, подведенных красной каймой заходящего солнца, можно разглядеть лица, города, миры и вселенные. То кажется, что видишь сражающихся небожителей, то — флотилию кораблей, то — раздуваемый за плечами странника плащ.        Другая мрачнее. Сотни отражений из кривых зеркал тянут руки к окаменевшему от ужаса мальчишке, явно не понимающему, что все эти образины — он сам...        Третья — странная. А как иначе назвать эту улыбающуюся из окошка девушку, тень которой съежилась в комочек от рыданий? Нет в мире ничего однозначного — вот, похоже, его девиз. Да и критики любят оперировать именно этой фразой в оценке его работ...        Девушка и про художника успевает запамятовать, не то что про тяжелый табачный дух, и лишь вспыхнувший справа огонек зажигалки вырывает ее из созерцания и заставляет с содроганием (несущаяся в лицо зрителю компания неопознанной нечисти на гравициклах вышла очень правдоподобной, никаких сомнений — сейчас выскочат из картины и сожгут своими факелами все живое) обернуться. Темир стоит рядом и, прикусив зубами очередную сигарету, сосредоточенно ее поджигает. Босой, в заляпанных краской темных штанах. На плече и груди, не прикрытый майкой или безрукавкой, скалится мастерски изображенный зеленый дракон.        — Удивлена?        — Н-не... Э... ну...        — Понятно, — усмехается он, сипло выпуская изо рта облачко дыма. — Подожди пару минут, я почти закончил, — и уходит к мольберту.        Нерка бредет следом, как привязанная. Заглядывает через плечо.        Дым. И на картине тоже дым — густой, сизо-коричневый, почти черный. Подумать только, сколько его могло набежать от одного только крохотного огонька, горящего в изящных женских ладонях! Или это — туман и тьма, им разгоняемые? Не понять... А творец, добавив пару штрихов, ставит внизу такую знакомую, рубленую и размашистую подпись: Агвид.        — Ты... ты... обманщик! — наконец определяется с чувствами студентка.        — Ну не думала же ты, что я зависаю в клубах неделями напролет? Зависал, конечно, но не до такой ведь степени! Не считала же, что именно из-за этого сутками не сплю? Что зарабатываю бешеные деньги на своей работе, где по три дня в месяц появляюсь? Как забавно... Я обвел вокруг пальца даже такую сообразительную девочку.        — Но зачем ты врал, картины зачем поносил: и классиков, Бегеша, и Аг... свои же!!! — От избытка чувств Нерка хочет толкнуть его в плечо, но занесенный кулачок ударяет в подставленную ладонь.        — Я не вру. Я действительно их ненавижу. Как ненавидят личный дневник, страницы которого приходится распродавать ради заработка. Их все увидят, все прочитают, потом еще и обсудят... Но если никто не догадается, из-под чьей руки они появились — чудно. Этот человек сможет жить без огласки. Хреновая это была бы огласка, Нерка. — Темир выпускает ее руку и бросает бычок на пол.        Нерка с раздраженным шипением придавливает его туфлей и начинает брезгливо оттирать руки от краски извлеченным из сумки платочком.        — Это же картины! Что по ним можно узнать? Ну а ненавидишь — так не рисовал бы!        Художник качнул головой, вытаскивая очередную сигарету. Зачем ей объяснять, что невозможно удержать то, что вырывается из сердца сразу на холст, не спрашивая согласия ни головы, ни рук? Ненавидеть это можно сколько угодно, но противиться — бесполезно. Сколько раз пытался! А несколько месяцев назад вдруг понял, что от рисования — иногда! — можно даже получать удовольствие, если вспомнить ту, что дарит вдохновение...        — А эти ты решил оставить себе? — уже тише заканчивает сестра друга.        — Просто сохли, я не успел их пристроить. Но уже обо всем договорился. Правда вот эту...        Нерка следит за его взглядом.        А на холсте — ветер и свет, и море, и белая пелена воздушного тумана. И в кровь исцарапанные руки, протянутые куда-то в пустоту. И блестящие, разлетающиеся в стороны звенья разорванной цепи.        — Но эту... Эту я, наверно, даже оставил бы, — Темир устало прислоняется лбом к раме и сонным голосом договаривает: — Или подарил. Чтобы помнила мой Туман-город.        — Эй, ты там не отключился? — нерешительно трогает его за плечо студентка.        Вместо ответа он выпрямляется и смотрит на нее с насмешкой, в очередной раз затягиваясь.        — Не на такого напала, рыбка. Я тебя не для болтовни позвал. У меня к тебе будет небольшая просьба, — Агвид кивком приглашает ее к очередной картине. Эта уже вставлена в раму, но, вопреки обыкновению, ничего на ней необычного — просто какая-то полупустая, скудно обставленная и плохо освещенная комната, укрытая слоем пыли.        — И что это? По сравнению с другими, прямо ска...        — Моя комната в детдоме. — Еще один окурок летит на пол, в пальцах Темира щелкает зажигалка, и Нерка, даже не услышав сказанного, хватает его руку, едва не обжегшись, и подносит к глазам.        — Это что?!        — Правда точь-в-точь? — самодовольно уточняет он. — Не с первого раза получилось, но теперь я уверен: он идеален.        А Нерка только таращится на изображенный у него на запястье ясеневый лист. По-осеннему оранжевый. Совсем такой, как виденный на руке одной чудно́й и чу́дной девушки... Студентка, забывшись, пробует потереть платочком и его, но тут же получает по шаловливым ручонкам.        — Я не для того старался.        — Но зачем?! Ты хочешь... Ты что же, думаешь, что это...        — Уверен, сработает.        — Но Эргаш тоже проверял и пробовал! — в сердцах сдает тайну Нерка. — Причем той, волшебной кистью. И ничего!        — Ну и я волшебной, — Темир, пошарив в кармане, предъявляет злополучную вещь. — При всем моем уважении, Эргаш... не смог бы повторить лист в точности. А я все-таки уверен, что та древняя бабка была прежде всего одаренной художницей, а уж потом колдуньей. Стало быть, не так уж далеко я от нее отстал. Поэтому, Нерка, у меня и возникла просьба.        — Но почему я? — не выдерживает та, помахивая ладошкой перед носом.        — Да просто я тебе безразличен, — выдыхает дым Темир. — Остальные подняли бы панику. Истерики, уговоры, глаза по пятаку — оно мне надо? Тем более, я же вроде как в кругосветное путешествие улетел. Оставил пару десятков писем. На флешке, вот, держи. Отправь им через месяц-другой, потом через полгода... На сколько хватит. Там еще документы и доверенности. А байк можешь забрать себе.        — Это же... жестоко, Темир, — сверля его серьезным взглядом, взывает к разуму студентка. — Как же Урман и Эргаш? А Ирма? А Злата? Ведь если кисть у тебя, то она освобождена из картины?        — Ты знала? — щурится Темир.        — Брат рассказал, не смог скрывать. Но не уходи от ответа!        — Не драматизируй, сорока. Может, не сразу, но им станет только лучше. Урман будет избавлен от соблазна. Один раз дал слабину — может и во второй. А так, не зная, где на самом деле кисть, он не сможет ей воспользоваться. Ты ведь не хочешь, чтоб он снова ступил на кривую дорожку? Ирма... Ирма на меня наверняка жутко зла, специально постарался. Надежд не давал. Только все равно будет, конечно, поначалу ждать, это ж коза! Но родители вразумят, выдадут замуж. Вот же дурочка... Она, кажется, так и не поняла, что с такими, как я, не связывают жизнь. Ни к чему не обязывающие отношения — это все, но ей же будет мало... Бросить ее ради другой было бы слишком жестоко. А вот Эргашу будет, конечно, обидно и одиноко. Но увидит Злату — повеселеет... утешится. Она ведь действительно достойна прожить самую лучшую жизнь, какая только есть, но смотреть на это... я не хочу. Видишь, и мне будет хорошо — я не увижу, как это чудо перемелется жерновами нашей эпохи в пыль. В посредственность.        Нерка молчит с минуту, вместе с ним глядя на картину, так похожую на окошко в какой-то неприветливый бедный мирок.        — Так ты ее любишь? Злату.        Может, показалось, но Темир смотрит на Нерку с насмешливой жалостью.        — Какими банальными категориями ты мыслишь. Я ее боготворю. К музе, особенно явившейся во плоти, нельзя относиться иначе.        Стояли в тишине до тех пор, пока Агвид не сплюнул окурок. Достал телефон. Вопросительно взглянул на сестру друга, которую знал еще с интерната — родители Урмана и Нерки никогда не утруждали себя воспитанием, сдавая отпрысков в закрытую школу почти на круглый год, в компанию к жившим там сиротам. На девчонку, которую всегда дразнил, но никогда не считал подругой — мелкая ж, на шесть лет младше! Конечно, когда «мелкой» исполнилось девятнадцать, она заставила взглянуть на себя по-новому, и даже ее брат не возражал против короткого романчика. Считал, что маленькая сорока достаточно умна и самостоятельна, чтобы самой разбираться с кавалерами, ухажерами и женихами. Но даже такое сближение не смогло стать началом дружбы Нерки и Темира. Что ж, может, и к лучшему? Иначе к кому бы он обратился в подобной ситуации?        Она коротко кивнула, отводя взгляд.        — Алло, Мецер? Да, я. Все готово, жду ваших ребят через десять минут. Нет, сам я далеко, со всем разберется моя поверенная. Не забудьте, что обещали. Ага.        Нерка мнет в пальцах протянутую кисть и позорно хлюпает носом.        — Ну только не куксись, скоро приедут важные незнакомые дяденьки, а ты в таком виде!        — Угу... Дура-ак! — не выдерживает она, утыкаясь лицом в нарисованного зеленого дракона. — Болван!        — Эй, только не вздумай меня бить, я не хочу появиться на картине в синяках! А прикинь, если и вылезу оттуда через полторы тыщи лет побитым? Что про меня люди будущего подумают?        — А в одних штанах ты вылезти не бои-ишься?..        — Это будет отвлекающий маневр! Ну ты же знаешь, картинами чаще интересуются девицы и женщины. Они засмотрятся на мою превосходную фигуру, на татуировку, а я тем временем проморгаюсь и сцапаю кисть, чтоб никому не досталась! — напоказ дурачась, уверяет он. А сам в сомнении оглядывает свой недостойный прикид, но переодеваться во фрак и нацеплять цилиндр не торопится. Да и некогда. Да и нет у него такого наряда...        — Дурак, — последний раз всхлипывает Нерка, отстраняясь. — Самодовольный! — И, не мешкая больше, касается волшебной кистью холста, словно пытаясь изобразить очертания парня.        И остается в комнате одна.        «Выходит, не такая уж я бездарность в плане рисования?» — мелькает странная мысль. И все — пустота в голове. И в сердце как будто тоже. И в мастерской маэстро Агвида.        А вот в детдомовской комнате — нет. Прямо на полу разлегся смуглый молодой мужчина с окрашенными в светлый волосами, пробитой бровью и изображенным на груди драконом. У этого человека даже с закрытыми глазами надменный вид (может, из-за дымящейся сигареты в руке?), но вместе с тем — такой усталый и вымотанный. Может, недоволен он там, в этом нарисованном мире, что вернулся в свою детскую комнату, в клетку? Но ведь приготовил ее для себя сам — темную, едва освещенную яркой полоской приоткрытой двери. И... интересно, рад ли, что наконец-то оказался с ней? На полу, хотя ничего подобного не было на исходнике, неаккуратно и схематично, но с душой нарисована крылатая девичья фигура с умиротворенным и прекрасно знакомым лицом...        Нерка вздрагивает и смаргивает, когда звонок сообщает о приходе гостей. Очевидно, тех самых, вызванных Темиром. Девушка торопливо кладет кисть на раму... и ахает, даже не уследив взглядом, когда та исчезла. И появилась на рисунке возле вытянутой руки парня...        Открыв дверь, студентка молча смотрит, как мимо нее проходят вежливые (каждый поздоровался!) и представительные молодые люди. Ждет, когда же выпадут из зачарованного холста кисть и запертый человек — но ничего не происходит. Так же безмолвно и потерянно наблюдает, как уносят они в припаркованную к окну машину картины. Последние картины маэстро Агвида. И его самого — тоже.        Да какой, в бездну, Агвид?! Он же...        — Темир!        Последний мужчина недоуменно оборачивается, но симпатичная особа поспешно заслоняет лицо платком и бормочет:        — Нет-нет, я просто... обозналась... — и запирает снаружи квартиру.