Ясеневый лист

— Что вы, мужики, в настоящей любви понимаете?! — Ничего, — согласился наемник. — Мы больше по той, что детьми кончается, а не гробом. О.Громыко, «Год Крысы. Путница».

***

       — Полгода как специалист, а все еще в свободном плавании, Нерка, — Эргаш обстоятельно протирает очки и возвращает на положенное место. — Почему не хочешь в магистратуру, как предлагали?        — Брось, рыжий, старовата я для магистра. — Она запускает бумажный самолетик в полет по пустой и полутемной учительской и, сняв очки в тонкой оправе, тоже достает салфетку.        — Не дразнись!        — Не дразнюсь! На улице запылились.        — Ну конечно… И не ерунди. В двадцать четыре старовата? Верн в восемнадцать только в школу пошел. А Ирма до сих пор, в двадцать восемь, замуж не вышла. Разве ж возраст что-то значит?        — Может и ничего, — не спорит она, сворачивая из газеты очередного летуна, — но мне просто неохота.        — Так бы и сказала. Кстати! Смотри, какой у меня художник подрастает. — Эргаш гордо достает из верхней папки корявенький, но забавный детский рисунок.        — О да, истинный портретист, — качает головой Нерка, предчувствуя, что разговор скоро свернет в привычную и опасную плоскость. Но можно попробовать этого избежать: — Рыжий, признавайся, ведь поди всем уже показал: и бабке, и тетке, и Урману, и Ирме по электронке, и всем коллегам…        — Ну вот коллегам я не показывал, — улыбается гордый папаша, — зато Темке отправил, может, ответит что-нибудь.        — Эргаш… — Еще один самолетик отправляется в путешествие, провожаемый двумя взглядами. — А если он так далеко, что письма не доходят? А если уехал ради вас всех?        — Ради нас всех лучше остаться или вернуться. Вспомни, Нерка, он же всегда пропадал, только на сей раз слишком задержался и загулялся.        — …И это не значит, что его можно забыть, все верно. — Девушка теребит газету и опускает глаза, не желая встречаться с приятелем взглядом. — Мне иногда делается страшно от представления, как же он всех вас любит… — она осекается, не договорив «и как ему будет когда-нибудь тяжело одному».        Как скрывал проступки Урмана что от друзей, что от закона, не желая того очернять. Как щадил самолюбие Эргаша, не рассказывая, сколько зарабатывает, в отличие от друга, своими картинами. Пряча талант. Как разыскивал без сна и покоя попавшую в картину Ирму, как настойчиво не замечал очевидного, боясь сломать ей жизнь — не это ли проявление любви? Как безмолвно восхищался Златой и не побоялся принять на себя ее вынужденный плен. Получается, самое главное, что он умел — молчаливо беречь? И до чего ж хорошо получалось…        — Поэтому я и жду, когда же он нагуляется и вдруг прискачет ни свет ни заря, чтоб утащить меня в музей, — серьезно заканчивает ее мысль Эргаш. — Нерка, зачиталась? Что-то ты совсем…        Подходящего слова не находится. Приятельница сидит сгорбившись, роняя слезы на газету, а плечи трясутся все сильнее, пока растущее напряжение не прорывается сдавленным неразборчивым возгласом.        — Нерка!        Но она убегает, отшвырнув ему в руки газету. Половина листов уже вырвана, а на обнажившейся странице виднеется заголовок «Новое творение маэстро Агвида после долгого перерыва наконец-то увидело свет!».               Замок поддается не сразу — сказывается волнение, конечно.        Байка за окном нет.        Дверь в заповедную комнату открыта, а вдоль обклеенной письмами стены — окурки, окурки, окурки…        И неясный пока набросок на мольберте.        Нерка никогда в жизни так не рыдала — сидя на захламленном полу, в голос, с наслаждением.

***

       — Нет, ну что вы, зачем, не нужно за мной заезжать, я и сама могу добраться! — слышится голос из ванной, после чего в коридор выходит красивая женщина. С длинных мокрых волос капает вода, и она одной рукой вытирает их полотенцем. Художница больше не экспериментирует над ними, и теперь они, спустя долгое время, наконец обрели свой родной черный цвет и отросли до пояса. — Нет, я не хочу называть вас на «ты». Что?! Ты уже подъехал?! — недовольно цокая, она первой вешает трубку и устало смотрит на себя в зеркало. — Сколько это будет продолжаться... Может, прекратить всё и больше не мучить этого бедолагу ожиданием... Прям как я... — вслух размышляет Ирма.       За окном кухни показывается машина ее начальника. Мужчина коротко сигналит и приветливо машет рукой. Вроде и представительный, и не бедный, вполне себе симпатичный, и смотрятся они вместе отлично. Старше ее лет на десять, прям как Эргаш Злате. Целых три года обхаживает, комплименты говорит, смотрит так тепло и терпеливо ждет ответных чувств. Да вот только что-то всё не то, всё не так... Ирма тяжело вздыхает и бежит открывать ухажеру окно.        — Вот зачем так делать, а? Что соседи опять подумают, и, в конце концов, если б я тут голая ходила?!        — Прости, моя красавица, не удержался, — извиняется мужчина, вытаскивая из машины букет цветов.        — Эх... спасибо... Но не стоило опять тратиться, — нерадостно вздыхает она, принимая подарок.        — Это пустяки. Собирайся, милая, — с нежностью любуясь сердитым личиком, говорит тот.        Художница послушно уходит переодеваться и высушив волосы, готовая выходит в коридор. На ней красуется строгий черный костюм с юбкой и белой блузкой. Волосы распущены и, красиво уложенные кудельками, спускаются по плечам. Вот такая она теперь — Ирма Лиасс.        Кавалер мигом подскакивает к ней и восхищенно произносит:        — Прекрасна! — и очень неожиданно целует, ранее не позволявший себе такой слабости.        Ирме отчего-то кажется, что мир перевернулся. Она пытается убедить себя, что все нормально, сколько можно увиливать и что так надо, ведь он такой хороший и любит ее, но...        — Нет! Не могу!.. — Резко оттолкнув его, она виновато глядит в пол. — Прости... Не могу... Лучше тебе сейчас уехать без меня... Встретимся на работе...        Мужчина бросает на нее горький, но понимающий взгляд и, пытаясь говорить как ни в чем не бывало, улыбается:        — Конечно. Я все понимаю. Увидимся... — и, молча забравшись в свою машину, улетает.        Из открытого окна дует холодный ветер, играя с длинными черными прядями. Ирма болезненно трет плечи руками, то ли пытаясь прийти в себя, то ли согреться, одиноко смотря куда-то вдаль.        — Не могу...        Вот уж на работе сегодня появляться совсем не хочется, но как иначе? Да и повода нет, разве что...        От транспортного потока отделяется мелкая точка и, спикировав вниз, подлетает сначала к одному дому, потом к другому... В самый раз годится для того, чтобы отстраненно следить за ней да терзаться неопределенностью. За гравициклом. Смутно знакомым, кстати, черно-серебристым.        Байкер, не по погоде одетый в короткую куртку, останавливается напротив и поднимает щиток шлема.        — Ну у вас и закоулки, даже с навигатором хрен разберешься! Ну, коза, показывай! Или на работу улетел? И не надо так смотреть, я же обещал, что приеду и проверю, какого ты выбрала. А там уж решим, вызывать на подмогу рыжего и лысого, чтоб его воспитывать, или так сгодится!        Ирма, застывшая с таким лицом, будто увидела воскресшего мертвеца, лишь бледнеет и от избытка чувств падает в обморок.        — Да ё... Ну коза! Нашла время изображать из себя кисейную барышню, — ворчит гость, паркуясь по-нормальному и запрыгивая в окно. Чем там в себя приводят? Вроде бы надо потормошить. — Эй! Ну зачем же так пугаться, как будто мы приехали по его душу втроем, причем с битами и зверскими рожами?        Подруга и вправду потихоньку начинает приходить в сознание. Вот только не верится ей, что все это сейчас наяву происходит. Совсем не верится...        — Я, наверно, головой ударилась, да, Темка? — тихо шепчет она. На кухню, видимо почувствовав, что хозяйке плохо, забегают ее кошки, что-то непонятно мяукая, а любимица Черника тыкает в ее щеку теплым носиком. — Те... Темир?! — чуть приподнимаясь на локтях и вглядываясь в его лицо, восклицает Ирма. — Это правда ты? Здесь?..        — Ну это уж тебе виднее, чем ты там приложилась, — пропажа тянется почесать в затылке, но, наткнувшись на шлем, наконец-то его снимает. — Нашла где падать! Что, болит?        — Что? Н-нет... — как-то отстраненно произносит та, продолжая пялиться на него. — Темка... Это ты, вернулся, — нерешительно, но все-таки обнимая, говорит подруга. — Совсем не изменился, гавнюк ты мой... Где ты вообще пропадал так долго? Почему не отвечал никому? — неожиданно тепло засыпает его вопросами.        — Так ведь там с сетью беда, можно сказать — вообще нет. Как получилось! Но все ваши письма я, конечно, прочитал, — заверяет он, поглаживая подругу в ответ по длинным волосам. — Ишь, отрастила! И не узнать.        Только он сам ничуть не изменился, и такой странной ему кажется реакция на свое недолгое, в общем, отсутствие... Лишь панно из писем на стене квартиры убедило, что как раз-таки времени прошло порядком, и будило в душе странное двоякое чувство, к которому еще предстояло привыкнуть.        — Угу... — счастливо всхлипывает Ирма. Ведь думала, что как увидит — так и убьет на месте, все выскажет, обругает, выгонит, его же шлемом изобьет, а не получается что-то. Хочется просто обнимать и никуда не отпускать. — Не делай, пожалуйста, больше так... Мы все по тебе очень скучали. Четыре года прошло... целых четыре. А ты у Эргаша со Златой уже был? — отстраняясь, интересуется она с улыбкой. Все резкие эмоции и так долго подготавливаемые ругательства позабылись на радостях.        — Это когда бы я успел? Нет, конечно, — байкер первым поднимается с пола и с любопытством оглядывается. Все верно: попривыкнуть к обстоятельствам недели хватило, а вот повидаться с друзьями — еще нет. Не было уверенности, что вернулся надолго, потому не хотел понапрасну рушить свой же план и бередить души, но… — А ты неплохо устроилась, коза!        Художница тоже встает, беря кошку на руки (видимо, для успокоения и поддержки), и, поглаживая животное, отвечает, наблюдая за Темиром:        — Мне тоже нравится. Жаль только — далековато от друзей, но что ж поделаешь, раз уж переехала. У них сыночек подрастает, лицом очень на Злату похож, рыжик всё на него не нарадуется и его рисунки мне шлет, чтоб заценила, а-хах. Как же это всё мило, жаль, ты их свадьбу пропустил... Я уж думала, ты совсем с концами пропал... Темка... Спасибо, что вернулся, — искренне говорит Ирма, уже совсем забыв про работу. — Чаю хочешь? Садись!        «Да я вообще тоже так думал», — признает про себя друг, устраивая шлем на диванной подушке, как будто там ему и место.        — Ну кто бы сомневался, рыжий поди и сам начал рисовать раньше, чем болтать! Только всё равно как-то быстро вы все повзрослели.        — Ну коне-ечно, за четыре года-то! — поставив чайник, удивляется Ирма, бросая на него улыбчивые и одновременно грустные взгляды. — А ты там как будто мумифицировался, а-хах, — шутит она, облокачиваясь на шкафчик возле раковины и скрещивая руки на груди. — Я б тоже не прочь, небось по каким-нибудь минеральным водам ездил? — Ее подколы прерывает телефонный звонок. — Ох, кому я там нужна, извини. Да? О, да, время... Блин, прости... простите! Да нормально всё со мной, — глядя на часы, оправдывается художница. — Голова разболелась что-то, не приду сегодня, отработаю потом! Та не надо приезжать, таблетку выпью и лягу. Честно, всё в порядке, — уже немного раздраженно повторяет она для кого-то беспокойного. — Завтра выйду, да. Нет, не надо за мной заезжать! До свидания! — отключается Ирма и, выдыхая, несет успевший вскипеть чайник к столу.        — Чего-то ты с ним неласково, — удивляется Темир, благоразумно пропустив тему старения мимо ушей. — Тот, не тот?        — Кто «тот»? — непонятливо смотря на друга и пододвигая к нему чашку, переспрашивает Ирма. — А... видишь ли, наглость моя возросла до неимоверных размеров, и я так общаюсь со своим начальником. А ты всё надеешься увидеть моего мужа?.. — усаживаясь неподалеку, интересуется она.        — Естественно, это не муж, кто ж так с мужьями разговаривает! — авторитетно заявляет убежденный холостяк. — Хотя с тебя станется. Всё надеюсь рассмотреть, как ты тут живешь. Пока особой разницы со старой хатой и жизнью не вижу. Но кто-то мне тогда на кухне рассказывал, что здесь будет лучше.        — Да мне вроде... неплохо, — негромко пытается заверить подруга, удивляясь, как он всё помнит. — Съешь конфетку, — протягивая сладость Темиру, мнется она, всё не веря, что тот сейчас сидит рядом. — И возьми себе на память... Пока опять не исчез, — как-то грустно произносит, подавляя тяжелый вздох чаем.        — Ты как будто привидение конфетками подкармливаешь, чтоб никого не утащило, — фыркает он, для начала сцапав «приманку», а уж потом ей же щелкнув подругу по носу. Но предпочтение всё-таки отдает бутерброду и тут же в него вгрызается.        Ирма тепло улыбается, глядя на него — вот уж действительно сто лет не виделись, не наглядишься еще долго. И обзывать-то его никак не хочется, правда она, что ль, так повзрослела? А он даже не знает, почему же она всё замуж никак не выйдет... Ирма теперь и говорить правду боится, до сих пор стыдно за то признание, которое, собственно, ни к чему и не привело.        — А почему... ты решил первой посетить меня? Я же дальше всех, наверно. Не считая Урмана, куда он там умотал...        — Да никуда не умотал, просто постоянно то сам по оздоровительным центрам разъезжает с дочкой, то жену с ней отправляет. Почему... Странная ты, я же обещал приехать и проверить, как дела у моей козы! Проверил. Упаковывай кошек!        Ирма, закашлившись, ошеломленно пялится на друга.        — В каком это смысле «упаковывай»? Чё-то я не поняла... Куда это ты меня с моими кошками хочешь послать?        — Далеко и надолго, — усмехается тот. — Домой, куда еще! В Туман-город, конечно. Хорош тут киснуть, родителей «завтраками» кормить и начальников гонять, что-то не заметно, чтобы здесь было лучше, чем раньше!        — Хм, хм, капец... ты меня прости, конечно, но, во-первых, где ж я там жить буду? Свою квартиру я отдала нашим двум друзьям женатым и не жалею. Во-вторых, у меня тут работа... не гоняю я начальников, та с чего ты взял... А в-третьих, а там-то я что буду делать, в этом тумане... — увиливает подруга от неожиданного предложения.        — Ну как знаешь, — не настаивает лихач, берясь за кружку.        Начав переживать (как-то быстро он сдал назад!), Ирма всё-таки переспрашивает:        — Ты обиделся, что ль?.. Я просто... Темка, это всё так неожиданно, я ведь думала, что никогда уже туда не вернусь... — кусает губы. — А ты сам насовсем в Туман-город-то вернулся?        «Да я оттуда и не уезжал», — можно было бы ответить. Если бы Мецер не полез любоваться «автопортретом» любимого художника, так бы навсегда и осталось. По крайней мере, очень надолго. Кто только его дернул, дурака старого! Куда теперь девать кисть, точнее, где найти надежного и равнодушного человека, способного не только повторить сделанное Неркой, но и хранить эту тайну, Темир не знал, хотя целых полторы недели честно прикидывал варианты. Сама сорока из тех рядов давно выбыла, причем, судя по «галерее писем», не без потерь. Просить второй раз было бы не только бессмысленно, но и жестоко. Проклятая кисть снова стала проблемой, и избавляться от нее предстояло самостоятельно, желательно, новым способом. Старый, кажется, себя изжил...       Разглядывая настенную хронику, он никак не мог понять, что за чувства та вызывает. Глушит досаду из-за сорванного плана, сломавшегося ровно в самом слабом звене, или разжигает? Будит горечь от того, как же много успело поменяться, сколько важного — радостного ли, грустного — он успел пропустить и теперь смотрит на жизнь некогда родных людей как посторонний зритель из партера? Греет осознанием, что даже за четыре года те не забыли его и шлют обиженные письма, призывая ответить? Или, может, настойчиво стучит по макушке мыслью: да вот она, твоя семья, дурень! Какого лешего тебе еще надо?        — Ну как знать, может и насовсем, — честно предупреждает он. — Только что смотреть на меня-то? Там и рыжий, и...        Конец фразы заглушает сигнал Ирминого телефона, так неожиданно известивший о сообщении, что оба вздрагивают от неожиданности. Абонент, прозванный в адресной книге «Рыбой», пишет что-то непонятное: «Ирма!!!...» Но не успела та подивиться странному посланию, Нерка, видно, определившись с эмоциями, присылает уточнение: «Ввали ему и от меня тоже!!!».        Художница, прочитав сию просьбу, неожиданно для Темира начинает непонятно отчего смеяться, специально закрывая от него экран и быстро набирая в ответ: «Ща все будет!». После чего смех становится коварнее и громче, а следующие действия ну никак не годятся для серьезной двадцативосьмилетней женщины: она пододвигается к загульному другу и со всего маху влепляет ему подзатыльник с невинными-невинными глазами, а после усиленно взъерошивает ему волосы.        — Тебе просили ввалить! А-ха-ха.        — Это еще что такое! — вскидывается он, на всякий случай заслоняясь рукой от справедливого возмездия. — Коза, ну ты вообще! Так и скажи, что давно мечтала врезать беззащитному путешественнику, чего на других валить!        — Ну-у, есть немного, но поскольку я ж теперь уже типа взрослая да-ама, — сделав смешной жест рукой, почти как при поклоне, поясняет та, — то уже не могу, как раньше, с подушкой налететь на беззащитного паренька... Меня подтолкнули!        — Точно взрослая? — щурится Темир. — Точно подтолкнули?        — Конечно, но наводчика не выдам! — улыбчиво качает головой Ирма. — Ешь давай, не отвлекайся! Мне почему-то хочется тебя как маленького кормить, никогда б не подумала, что до такого дойду. Всё, тете Ирме надо на покой.        — А вот сейчас все и проверим, — коварно обещает друг, без предупреждения сдергивая ее со стула и усаживая к себе на колени. — Так какая-какая? Взрослая или все-таки старенькая, которой пора на покой?        — Это что такое?! — краснея, негодует та. — Ты в своем путешествии так долго девушек не видел, что ль? — она даже не знает, на что думать, а сердце так стучит, что точно не до старческого покоя.        — Видел, вон даже в самолете рядом сидела, а что такое? — А вид у самого невинный, мол, чего это ты, старушка, смущаться вздумала?        — Да ничего... Просто странно... Хм, соскучился, что ль? — всё перебирает варианты подруга, неуверенно дотрагиваясь до его волос и не замечая, с какой любовью это делает. — Темка, как мне не хватало этой твоей «козы». Какой же ты всё-таки дуралей, а я вообще... дура.        — Ну-у, так даже дразнить неинтересно, — потешается он, но тут же сам забывает про свое «неинтересно», ведь привычка — непобедимая вещь. — Так что, коза, хватаешь кошек в охапку или не сдаешься, а?        — Эх... Ну ка-ак я могу устоять перед таким ловеласом, — шутит художница, приглаживая ему волосы. — Надо только с работой разобраться, последнюю зарплату получить, родителям всё сказать и как раз найти съемную квартиру. И я смогу нянчить Златиного малыша-а и ходить к ним в гости! — счастливо хлопая в ладоши, как маленький ребенок, уже радуется планам она.        — Да есть там квартира, который год наверху продается, как раз надо мной. Но маленькая, совсем маленькая! — поспешно уточняет Темир, опустив еще более детальное «всего-то на десять метров меньше моей из-за планировки». Потому что тогда Ирма точно откажется от такого дорогого подарка. — Вот всему-то тебя учить надо! Зря так быстро сдаешься, коза, мало ли чего упустишь! — говорит, а сам постепенно приближается к ней, пока не оказывается почти нос к носу. Однако победу он закреплять не торопится, возвращает подругу на место, откуда взял, и как ни в чем не бывало продолжает: — Ну я тогда погоняю пока у вас, интересно ж, что за город.        — Те... Те... Темир!!! — сидя на стуле вся красная и только с третьего раза нормально выговорив его имя, восклицает та. — Знаешь чё?! Та ничё... Иди гоняй! — быстро сдувшись и так и не выплеснув всё возмущение, говорит Ирма. Но напоследок все-таки добавляет, собираясь куда-то в комнату: — Не дразнись так... Пожалуйста, — и окончательно уходит с кухни.        — Ну да, конечно, — потягиваясь, бормочет себе под нос провокатор. Когда это ему мешали чьи-то запреты? Впрочем, к просьбе-то можно прислушаться. Только пусть потом никто не жалуется, когда вместо шуточек пойдут дела серьезные! Сами же просили...

***

       Море День Творческого человека праздновать явно не планировало, о чем недвусмысленно сообщает собравшейся на берегу компании высокими волнами и сырым, не по-летнему промозглым ветром. Но традиция важнее, да и вдруг опять не удастся встретиться всей компанией, как в прошлые годы? Собирать камни к воде полез, конечно, безрассудный Темир, остальным хватило ума не соваться под ледяные брызги и поискать традиционный подарок выше по берегу.        — Любуешься? — коварно интересуется подкравшаяся Нерка, чуть не получив по шее от неожиданности.        — Тьфу на тебя!        — На меня-то тьфу, а вот на Злату ты б поменьше смотрел, а то тебя сначала поколотит Ирма, а потом замучает воспитательными беседами Эргаш. А может, поколотит тоже.        — Как будто козу когда-то что-то останавливало или повод нужен был! — ворчит тот. Пререкались за последние полгода часто, в своей традиционной манере, после чего авангардист демонстративно уходил налево (к стоянке с байком) или вниз (в квартиру к своей заповедной мастерской), но, к удивлению друзей и в первую очередь Ирмы, всегда возвращался. Еще и как ни в чем не бывало! Капец — он и есть капец.        Тайну своего «путешествия» он так и не раскрыл, да и внешне вроде бы не изменился, но письма со стены так и не содрал. В работе не помогало, с собой смириться — тоже, но вкупе с четырехлетним заточением явно подтолкнуло что-то осмыслить. Никто так и не понял, что именно, но замечали все — такого еще не было, чтоб сей завзятый гуляка целых полгода уживался с одной женщиной, не особо напоминая при этом ответственного семейного человека (скорее всегдашнего безалаберного балбеса), зато ни разу не дав ей заскучать. Оной «счастливице» Эргаш однажды тактично посоветовал во всем видеть плюсы и больше с советами не лез. Разберутся, чай, не маленькие... А нет — так спросят, вон сколько вокруг советчиков развелось.        — Ну что, перемололо? — припомнив памятный разговор, вдруг спрашивает Нерка.        — Больно много знать хочешь, сорока!        Остается только предполагать, что раз любуется — видимо, еще нет.        Злата же, успев собрать камни, стоит с любимым сыночком, которого держит на руках и гладит по голове, целуя в светлую макушку, и тихонько с благоговейной улыбкой и искрящимися голубыми глазами что-то напевает, смотря на море. Женщина выглядит так умиротворённо и спокойно, будто вся светится. Но вертлявый сынок не даёт ей спокойно постоять и заставляет мать опустить его, после чего начинает носиться вокруг неё как ракета, а голубоглазка заливается радостным и по-прежнему детским смехом.        Неподалёку стоящая Ирма тоже не может сдержать улыбку при виде них. Однако на лице художницы периодически мелькает какое-то волнение, и она то и дело кидает тревожные взгляды на Темира.        Верн же, который внешне вполне себе даже похорошел, сбрив эту несчастную бородку и начав причёсываться и одеваться как приличный человек, что-то важно пишет на бумаге. Глядишь — совсем в учёбу да исследования ударился. Как-никак всерьез в научные работники метит, в физики; мысли так и скачут, только и успевай записывать, переводя идеи в числа.        Урман, раздобревший до габаритов солидного бизнесмена, оживленно что-то обсуждает с рыжим. Всё-таки время временем, дела делами, семьи семьями, а дружба...        — Эй, долго вы там? — окликает Эргаш. — Смоет ведь обоих, будете знать!        Ветер глушит слова, принеся в ответ только что-то неразборчивое, но бродящие по каменному пляжу товарищи наконец берут курс к друзьям.        — Златушка, пошли к еде, чё-то я так есть хочу! — восклицает Ирма, хватаясь за свой голодный живот.        — А, да, сейчас; сынок, пошли поедим с тётей Ирмой, — поймав мальчугана, улыбчиво говорит та и направляется вместе с подругой к сумке с едой. — Никто больше не хочет есть? Эргаш?        — Вот как всегда, лишь бы меня накормить, — шутливо сокрушается тот.        — О, а эти всё жуют и жуют, — констатирует подошедший Темир. — Коза, потом не жалуйся, что в платье не влезаешь! — он шарит в рюкзаке, но ничего не достает. Просто привычка проверять, на месте ли кисть, как-то прицепилась сама собой, даже если колдовской инструмент, как сейчас, надежно спрятан в потайном кармане под подкладкой.        Ирма кидает на любимого подкольщика какой-то очень странный взгляд и, так ничего и не ответив, нервно начинает поглощать бутерброд.        — Ты чего? Обиделась на что? — беспокоится Злата. — Не ешь так быстро, мой маленький обжорка, поперхнёшься, — делает она сыну замечание.        — Что? Та нет, чё на него обижаться, всё в порядке, эх... — немного покачнувшись и побледнев, убеждает та. — Посижу, пожалуй, старушка несчастная... — и плюхается с бутербродом прямо на землю.        — Нетерпеливым мягко везде? — подцепляет Темир, помогая Урману вытащить из машины складную гравиплатформу. Вообще она предназначалась для перевозки грузов, но ручку от нее давно открутили, а прочная конструкция без труда способна удержать с полтонны в паре сантиметров над землей, так что сидеть на камнях никому не грозит. Первым оценить диковину берется шустрый Ладомир — вскакивает на парящую штуку и оттуда радостно извещает, что он теперь на ковре-самолете. Нерка, попытавшись придать пластиковой поверхности сходство с ковром, набрасывает приготовленную подстилку. Маленький путешественник тут же забирается под оную, вообразив, что сидит в шатре.        Нерка только руками разводит — мол, сами ловите своего хулигана и обустраивайте место.        — Мирка, озорник, — ласково потрепав мальчишку по голову, смеётся счастливая мама, — и в кого ты такой пошёл? Хотя, чего я спрашиваю... — припоминая собственное детство с неугомонным братом, да и себя тоже с рогаткой, перестаёт удивляться женщина. Согнав мальчугана, Злата поправляет приготовленное местечко.        — Фух, я поела! Жизнь хороша! Можно и поспать! — посмеивается Ирма, вставая. — О, вот и ложе для меня готово! Хе-хе.        — Придется ложем поделиться, — Нерка залезает на платформу, скинув промокшие ботинки, и хлопает ладонью рядом с собой. Брат, не дожидаясь другого приглашения, усаживается.        — Кстати, что в этом году будем рисовать?        — И я, и я буду! — тут же вызывается мальчишка.        — Ух, была б моя воля, я б попробовала нарисовать одну из картин Агвида, ту, с цепями, знаете? Я его обожаю! Даже, можно сказать, влюблена. Жаль, камешек маленький... И рисовальщик из меня не очень, — неожиданно выдаёт Ирма, на лице у которой так и написано восхищение прославленным художником.        Нерка бросает на нее СТРАННЫЙ взгляд, потом еще один, но не сдает и, вздрагивая от сдерживаемого смеха, отворачивается. Темир так никого в святая святых и не пускал, а тайну хранил как стойкий партизан, настойчиво потребовав того же от «сороки».        — А мне больше старая нравится, с кровавыми признаниями на перьях, — делится Урман, ничего странного не усмотрев. — Через наш аук однажды проходила и…        — Вот, коза, а еще меня бабником называла! — перебивает его возмущенный Темир. — А сама-то!        — А чё такое-то, я ж с ним не сплю! Я тайно воздыха-аю, — благоговейно протягивает она, а потом сама давится от смеха. — А чё, ты ревнуешь, что ль, а? А? — и подпихивает Темира локтем.        — Да было бы к кому! Он, может, кривой, косой, старый, носатый или просто не такой очаровательный, как я!        Нерка под недоуменными взглядами складывается пополам от хохота.        — Чё ты ржешь-то? Ну мало ли что у бедняги с внешностью творится, он ж не виноват, что природа обделила! — дальше рассуждает воздыхательница. — Зато вон какой талантище, может, у него и душа такая же красивая, как и его картины. Ой, — чуть покачнувшись, прерывается женщина, — голова аж закружилась от дум о великих!        — Ирма, тебе не плохо, нет? — беспокойно спрашивает Злата.        — Не-не, я ж говорю, обвоздыхалась!        — Да ладно вам, он всё равно на людях не показывается, — напоминает Эргаш, — сидит на севере в своем вигваме... или где там... и рисует. Отшельник. Наверное, просто высокий и с бородой. Навроде лопаты.        Тут уж Урману приходилось отпаивать сестрицу минералкой, чтоб не билась в смеховых конвульсиях от одного вида оскорбленного и с трудом сдерживающего хохот Темира.        — Та что ж ты так заливаешься-то, а? Чё курила? Я тоже хочу! — посмеивается над ней художница.        — А я знаю, кто это, — неожиданно и очень серьёзно говорит Злата, но смешливые глаза её выдают. — Это наш Верн рисует там втихую, вот как сейчас в своей тетрадочке.        — Это как бы я рисовал, если появился здесь позже Агвида? — отрываясь от своего занятия, тепло усмехается тот, смотря на это до сих пор наивное дитя.        — А-а... — краснеет Злата, прикладывая руку к лицу. — Ну мало ли! Эргаш, ребёнка искусству будешь учить ты... Я не буду его позорить, — смеётся она над самой собой.        — Погоди еще, может, его к искусству и не потянет, — слышится голос Урмана сквозь затихающие всхлипывания Нерки.        — Темир, — дёргая парня за рукав, пока все увлечены разговорами, зовёт Ирма, — слушай... мне с тобой поговорить надо, — нерешительно выдаёт она, прикусив губу с видом, будто что-то натворила и хочет признаться.        — Ты решила оставить мирскую жизнь и уехать к бородатому отшельнику в вигвам? — потешается тот, но без вопросов позволяет себя увести. — Я могу подкинуть адресок!        — А-хах, не совсем, но это тоже интересное предложение, — качает головой та, заметно волнуясь и собираясь с силами. Когда они отходят на достаточное расстояние, чтобы никто не слышал, Ирма, вдохнув побольше воздуха, начинает, пряча от Темира глаза: — Понимаешь... тут это, такое дело... ты только не волнуйся, ох, — запрокидывая голову и складывая руки вместе, пытается нормально объяснить она. — Обещай, что скажешь мне честно, что ты об этом думаешь, но своего решения я не изменю...        — Ты решила покраситься в полосатый и податься в кошкозащитницы? — подозрительно уточняет Темир.        — Не угадал... Темир... э... в общем, я... ты же знаешь, что я тебя люблю, но иногда мне кажется, что у меня такой скверный характер и я виновата во всех ссорах, только надоедаю тебе, мне очень страшно... что ты уйдёшь. Ты так смотришь на Злату, не думай, что я никогда не замечала. Она такая хорошая, добрая, светлая, услужливая, злого слова не скажет, не поспорит... Может быть, такая жена тебе нужна... — Сглотнув, художница продолжает: — Не думаю, что во мне такое есть... Уф, как тяжело, оказывается, говорить... и причём тут Злата, — сама себе удивляясь, что такое вообще несёт, вместо того чтобы сказать прямо, осекается художница.        — Вот и я не пойму, причем тут Злата и зачем мне жена? У меня есть ты. И больше никого не надо, если ты хотела услышать это. Коза, ты к чему вообще клонишь, я не пойму, — недоумевает байкер, подкидывая камешки носком ботинка, как будто решил подыскать еще пару штук.        — Темка, я сейчас упаду в обморок от страха, но скажу! — наконец решается та и зажмуривается, как маленький ребёнок. — Я беременна и оставляю ребёнка, даже если ты ещё не готов и захочешь уйти после этой новости. Вот, — и, чуть приоткрывая глаза, смотрит на его реакцию.        Оставшиеся в стороне приятели дружно поворачиваются на громкое «Чего-о?!» и, хоть разговора не слышали, отчего-то решают, что в обморок сейчас попадают оба — откачивай их потом.        — Гравицикл отбирает? — удивленно предполагает Эргаш.        — Да нет, поди просто поругались, — решает Урман, пытаясь увернуться от маленького пакостника, подкравшегося со спины с кисточкой и вознамерившегося украсить кое-чью лысину своим шедевром.        — Да не особо похоже, — отмахивается Нерка.        — Чего «чего»? — испуганно переспрашивает Ирма, чуть не подпрыгнув от его возгласа. Женщина уже начинает бледнеть, готовясь к самому худшему. — Я же сказала... Я беременна... ребёнок у меня... у нас будет, — и в подступающей истерике начинает всхлипывать. — Пожалуйста, скажи честно, если ты не хочешь... Но я не смогу даже пальцем тронуть эту драгоценность, тем более от тебя... не то что избавиться от него...        — Кто первым брякнется? — хладнокровно интересуется на заднем плане Нерка, окончательно пришедшая в себя от смеха. — Впрочем, да, о таком спорить некрасиво.        — Может, позвать их?        — Рыжий, лучше не лезь в чужие семей... э-э, то есть дружеские ссоры, — авторитетно заявляет бывалый семьянин. — Первый раз вижу, чтоб у Темки пропал дар речи.        — Ну что ты молчишь? Ну хоть что-нибудь уже скажи, ну пошли меня быстрее! Ну хоть что-то, только не молчи, мне сейчас плохо станет!.. — сиплым голосом восклицает будущая мама, уже откровенно плача. — Я к родителям... уеду, и не буду тебе жизнь портить...        — Охренеть, — наконец выполняет просьбу «не молчать» Темир, правда, как-то малоинформативно.        — Ну всё... — через недолгое молчание подытоживает та, убито смотря на «друга». — Лучше б я молчала, прости... Я люблю тебя, но ты ничего мне не должен... — и с этими словами разворачивается и идёт куда-то в сторону, даже не к друзьям.        — Точно разберутся? — всё тревожится рыжий, наблюдая, как оба бредут друг за другом куда-то в сторону. — По-моему, кто-то пошел топиться.        — А как же, — покровительственно просвещает Урман. — Сразу видно, тебе-то ругаться приходится редко, вот потому в этом деле профан.        И как в воду глядел, хотя обратным курсом друзья идут только через час и вместе. Но компания не скучала и без них, даже неугомонный Ладомир, укутанный матерью на холоде до состояния колобка, притих и стал налеплять на платформу какие-то камешки. Родители умилялись «аппликации», остальные благоразумно не отвлекали — как-никак праздник Творческой личности.        — Вы так смотрите, как будто послали нас за пивом, а получили кефир! — не удерживается от комментария Темир, ссаживая заплаканную и успокоившуюся (или всё показалось?) Ирму с рук на гравиплатформу.        — Да от вас и того не дождешься, одни хиханьки да хаханьки, — бурчит под нос Нерка.        — Та всё в порядке, чё вы, — пытаясь окончательно прийти в чувства, заверяет художница, отвлекаясь на рассматривание моря.        — Точно всё хорошо? — тревожно осведомляется Злата у Темира.        — Ну с какой стороны посмотреть, потому что кефира я вам тоже не принес!        — Да садись уже, шутник, холодает совсем, а мы еще не рисовали, — напоминает Урман.        — А давайте каждый нарисует свой любимый город? — предлагает Злата.        — На камешке? — удивляется муж. — Интересно... Каждому одинаковый, выходит?        — Ну, может у кого-то не этот город любимый?.. — смутно предполагает она. — Что-то мне на ум совсем ничего не приходит... Может, детей нарисуем? Ну... у кого-то предполагаемых... — смущается своим мыслям голубоглазка. — А потом в будущем можно будет сравнить: угадали, как ребёнок выглядит или нет! — выдаёт Злата.        Ирма судорожно начинает мять в руках кофту.        — Ну кто о чем, — фыркает Нерка, — что все людей да людей... Да вот хотя бы... кто у кого с чем ассоциируется! — брякает она и тут же представляет двух сорок (от брата и Темира) и рыбу от Ирмы.        — Интересно! — тут же высказывается байкер, который, похоже, детьми и разговорами о них сегодня сыт по горло.        — Угу, меня, получается, козой нарисуют, да?        — Жизнь — тяжелая штука, ко... нечно! — посмеивается Темир, потихоньку приходя в себя после шокирующих новостей.        — Да уж, — подтверждает Ирма. — Златик, там ещё не осталось бутербродика?.. — обращается к подруге с грустными голодными глазами.        — Ой, теперь я знаю в кого у нас Ладомирушка такой обжорка, в тётю Ирму! — улыбаясь и доставая из сумки целых два, смеётся та.        — Ну во-от, коза, да ещё обжорка — это что-то страшное... Вы начинайте, начинайте пока, я попутно подхвачу, — «повелевает» художница, начиная поглощать провизию.        Остальные быстро расхватывают рисовальные принадлежности из короба, но в традиционную суету вмешивается напряженный голос Темира, копающегося в незакрытом рюкзаке.        — Э, народ, никто кисточку не видел? Моя любимая, синей изолентой обмотанная.        — Кисточку? — переспрашивает Злата, оглядывая всё вокруг. — Ой, сынок, что это у тебя там? — подмечая у ребёнка-непоседы как раз похожую кисть, интересуется мать. — Не эта? Ах ты озорник, отдай дяде Темиру!        — На! — радостно предъявляет тот. — Плохая кисточка!        «Не то слово», — соглашается про себя авангардист, но спустя долю секунды все здравые мысли из его головы улетучиваются, кроме одной, очень животрепещущей и тут же озвученной:        — ЧТО это???        В руках лихача красуется конспиративно замотанная изолентой, чтоб скрыть характерные узоры, палочка. С коро-отенькой обстриженной щетиной.        — Ну, полагаю, ее макали в клей, чтоб украсить аппликацией нашу платформу, — методично покрывая первый камешек белилами, за сына объясняет Эргаш. — Я тоже так в детстве делал. Но вот...        — Но как ты ее обстриг?! Зачем?..        — Плохая кисточка, — легко поясняет мальчишка. — Твердая стала! И никак не распушалась!        Злата расстроенно и виновато подходит к Темиру, смотря на испорченную сыном вещь.        — Темир, прости его, пожалуйста, он не специально... Правда? Ты же не специально? — обращая как можно более строгий взгляд (правда, он всё равно получается каким-то мягким) на Ладомира, спрашивает она. — Попроси прощения у дяди Темира.        — Нет-нет, не надо, какой милый мальчик, — дружелюбно, но как-то нервно отзывается владелец испоганенной волшебной кисти, чувствуя себя не то самым большим в мире идиотом, не то таким же счастливцем. Даже забывается и проводит по камню, глядя на Нерку, но та, конечно, не исчезает. Все верно, фона ведь нет, и не холст это... Но почему бы не понадеяться? И как только этот бандюган умудрился испортить кисть, которую ни ножовка, ни огонь, ни море, ни беличьи зубы, ни пес знает что еще не взяло?!        — А-хах, ну уж если твой сын в меня обжорка, то хулиган он явно в Темира, — посмеивается над ними наевшаяся художница и тоже садится за рисование.        — Нет, вот уж Темир тут однозначно не при чем! — открещивается тот, пряча злополучную палочку в карман.        — Как же, как же, — щурится Нерка, — вот насмотрятся на тебя маленькие, а потом как вырастут... байкерами!        — Ну кошмар, ага!        — Ёшеньки-художеньки! — напуганно восклицает Ирма, машинально хватаясь за живот. — Э, ничего-ничего... Это я так, рисуйте-рисуйте, — не оглашая, как испуганно подумала, что ж унаследует от этого ловеласа и хулигана их будущий малыш, она прячется за своими длинными волосами и продолжает изображать что-то на камнях.        Злата бросает на неё какой-то подозрительный взгляд, но ничего не говорит.        А ветер еще долго носит по берегу отголоски то веселые, то возмущенные, то смех на несколько голосов разом. Где-то над горизонте всего-то на несколько секунд взмывает Его величественный силуэт, и, судя по поднявшемуся галдежу, на третий-то раз феномен не остается незамеченным. Словно напоминает: кисть кистью, но так много осталось в мире таинственного и непонятого, может, даже более волшебного, чем появление заточенной в картину девушки-лучика! Как знать?..