That keeps me from dancing with the one I love

Стивен не привык жаловаться. Не потому что это огорчит матушку, хотя он знает, она ждет этого, чувствует темный, нечитаемый взгляд ее глаз, настороженный и прожигающий, каждый раз, когда приходится надевать в десятый раз перелатанные башмаки, потому что на новые нет денег, или есть одну вареную репу да картофель: мясо - это тоже дорого. Поэтому Стив каждый раз улыбается и благодарит ее за вкусный ужин или хвалит вышитую бабочкой заплатку на мыске. Нет, Стив не привык жаловаться не потому, пусть и это тоже важно. Просто он действительно думает, что ему не на что. Он видел их - дряхлых стариков, искалеченных, измотанных, оборванных, не с телом страшным - с глазами: цепкими и бесконечно древними, усталыми глазами, видевшими такое, что никогда не пожелали бы видеть и отдали бы все, что имели, чтобы забыть, вот только нет у них ничего - солдаты итальянских походов императора Фридриха, презренные и никому не нужные, вечные обитатели площадей перед церквями и монастырями. Стив всегда приносит им кусок драгоценного хлеба, пусть сам и остается голодным; приносил бы денег - но у самих нет. Стив не знает, кто имеет право роптать против Бога, а кто нет, в Библии сказано, что Он не дает нам ноши тяжелее, чем мы могли бы вынести, но ему кажется, эти воины могли бы иметь. Но он ни разу не слышал, чтобы они ругали имя Его. А он - у него есть крыша над головой и горшок супа к обеду, одежда и любящая мать, а теперь он еще и может забрать ту тяжкую ношу, что так давит ей на плечи, сутуля красивую спину - его приняли в монастырскую школу, и он благодарит Его каждый день; Стив не привык жаловаться, потому что ему действительно не на что. Но если иногда он и чувствует себя немного обделенным, то лишь из-за того, что ему нечем выразить себя, нечем описать мир, что он видит вокруг, такой сияющий, вспыхивающий мир, теплый как солнце. Цера лежит у него на коленях, и в уголке, где он поддерживает ее пальцами, воск начинает таять. Стив видел чернила и гусиные перья, монахи часто ведут ими свои записи, пока дети занимаются уроками, но сам никогда еще не держал пера в руках - слишком малы они, хоть и проучились вот уже три года. Дома к его услугам был уголь, но рука у него слабая, дрожащая, неискусная пока еще, и черные штрихи смазываются и портят рисунок; иногда еще, когда они вместе с остальными детьми лазили повыше в горы, они находили меловую породу, и набивали ею полные карманы, так что Стив мог рисовать на стенах амбаров и сеновален, но сейчас у него нет и этого. В комнате тихо и темно - середина дня, но на улице царит поздняя осень, и темно-серые тучи уже третий день клубятся чуть ли не над самыми крышами, не проливая ни капли, и Стива окружает сумрак. Цера двустворчатая, с закругленными верхними уголками и замочком на боку, аккуратно выделанная, кедровая и наверняка очень, очень дорогая - Стив просил вернуть ее обратно, но мама сказала, что это подарок на день рождения, и она обидится, если он его не примет; он боится представить, в чем матушке пришлось себе отказывать ради такого. Он выводит линии плавным, неотрывным движением, неудобно, конечно, портрет слишком мал, но это лучше, чем ничего. С восковой поверхности ему улыбается Баки, взъерошивающий себе волосы. Стилос острый и легко движется по своеобразному полотну - Баки сам затачивал, Стиву он этого делать не позволяет, говорит, что тот поранится. Было уже, и не раз. Стив еще раз прослеживает взглядом рисунок, штрих за штрихом. В последнее время Баки - это все, что он рисует, и он не уверен, что это правильно; но еще больше его пугает мысль, насколько правильно Баки смотрится в рамке иконы. Насколько правильна сама мысль о том, что так и должно быть. Оглядываясь назад, он все еще не понимает, почему Баки с ним так носится, не понимает, почему вообще тогда, три года назад, тот протянул руку именно ему, тощему, незаметному, нескладному. Почему не перестал общаться потом, не нашел себе друзей интереснее, почему так полюбил прозвище, однажды случайно сорвавшееся у Стива с губ, и много еще разных почему. Баки довольно шумный и упрямый, но вместе с тем веселый, и дружелюбный, и щедрый, он хорошо учится, и от монахов к нему нет нареканий, пусть он иногда и бывает немного непочтителен к Святой Матери Церкви, так что в драки он вступает, в основном, лишь защищая Стива от местных задир. В отличие от Стива, как и многих других детей, его присутствие в этой школе не продиктовано бедностью. Его отец - довольно именитый в округе министериал, говорят даже, что он получил перевязь от вассала самого императора, и притом человек очень набожный, непременно желавший, чтобы его первенец посвятил себя служению Всевышнему. Баки подчинился. Стив слышит тяжелый удар дубовой двери и топот чужих ног по полу. - Привет! Ну, как ты тут? - Джеймс, - улыбается он в ответ, склоняя голову к плечу и закрывая церу. - Я же просил не называть меня полным именем, не нравится оно мне, - он хмурится, присаживаясь на край стивовой кровати. - Это королевское имя. - Не в этих краях. На несколько секунд повисает молчание, немного угрюмое, но все равно уютное, Стиву всегда уютно, когда Баки рядом, и он знает - Баки тоже. - Мама прислала письмо, - говорит наконец Стив, чтобы переменить тему. - О, и что она? Здорова? - Баки резко поворачивается к нему всем телом, и глаза у него горят - ему действительно интересно, ему действительно важно. - Пишет, что плохо себя чувствует, и ей становится тяжело вставать рано по утрам. - Я уверен, с ней все будет в порядке, Стиви. Она же у тебя крепенькая. Не бойся. Стив закусывает губу. - Совсем недавно она прислала мне денег. Баки хмурится, не понимая, к чему он ведет, а когда наконец понимает, тревога и злость смешиваются на его лице. - Стив. - И теперь ей не на что будет купить лекарства. - Стив, послушай. Тебе нужны были эти деньги, потому что тебе самому нужны были лекарства. Ты сгорал, Стив, Господь милосердный, ты не помнишь? Да об тебя можно было греться, как о печку! Стив не смотрит на него, и тогда Баки берет его за плечи и встряхивает, не больно, но ощутимо. - Посмотри на меня, - и затем повторяет еще раз, холодно и жестко. - Посмотри на меня, Стивен, - и когда Стив все-таки встречается с ним взглядом, Баки выглядит действительно злым, черные зрачки ссужены и неотрывно наблюдают за чужим лицом. - Ты ведь не думаешь, что было бы лучше, если бы ты умер, и на тебя не требовалось бы больше денег? - и когда тот красноречиво молчит, Баки не выдерживает и встряхивает его уже по-настоящему больно. - Не смей. Просто не смей. Потому что это не так. Это не было бы лучше. Ты разорвал бы ей сердце. Такие мысли, в конце концов, тоже грех против замысла Создателя - раз ты появился на свет, значит, Он этого хотел. Об этом ты не подумал? Баки выдыхает, опуская голову и выпуская Стива из стальной хватки, только чтобы в следующую секунду притянуть его в объятия. - Прости, правда, прости. Но клянусь, если ты еще раз так подумаешь, я тебя ударю, понял? - Баки кладет ладонь Стиву на затылок, горячую и чуть шершавую, прижимается лбом ко лбу, смотрит прямо в глаза, и Стив вновь теряется, тонет в темном грозовом море, накатывающем волнами. - Понял? Стив кивает. Баки устало улыбается. - Все будет нормально. У твоей мамы, наверняка, всего лишь простуда, обычное дело об эту пору. Она выживет, вы оба выживете, - Баки закрывает глаза на миг, и Стив не уверен, кому именно он это говорит - ему или себе. - На то Божья воля. В секунду Баки оказывается на ногах, и его лицо перекошено от гнева. В тени плохо видно, но Стив замечает - по его скулам ходят желваки. Он знает, почему Баки злится, они уже не раз это проходили и часто ссорились. По сути, это единственная причина их ссор. Стив знает, но не может не попытаться. - Баки... - Что "Баки"? Ну конечно, чья же еще может быть воля! - Прошу тебя, не богохульствуй, - Стив беспомощно выдыхает, протягивая руку к другу и роняя ее на колени. - А я пока и не богохульствую, Стиви. Можешь называть это праведным гневом, если так тебе угодно. Почему ты так спокойно к этому относишься? Откуда в тебе столько смирения? Почему ты стремишься помочь каждому угнетенному, даже тому, кто страшится помощи, почему борешься против малейшей несправедливости, а здесь склоняешь голову? Разве это справедливо? - все это время Баки ожесточенно жестикулировал, но теперь замирает и стоит, смотря на Стива, глаза сужены, крылья носа подрагивают, ладони сжаты в кулаки, но не злость более сквозит в каждом движении - терпкая горечь, выношенная гулкими бессонными ночами. - Разве справедливо, что Он забирает невинных? Отнимает маленьких детей у мучавшихся за них матерей? Забирает застывших от голода праведников, одаривает грешников дворцами? Губит самое прекрасное, заставляет мучиться в тюрьме собственного тела? Баки бессильно сжимает и разжимает кулаки. В повисшей тишине его слова звучат обидно и хлестко, но он уже не к Стиву обращается, ни к кому-либо рядом с ним, как будто и вправду - видит. - Твой отец и так сбежал, если еще и тебя Господь отберет, я не знаю, что случится с твоей мамой. Я не знаю, что со мной случится. - Мой отец ушел в... - Он бросил вас, Стив! Убежал, как последняя шавка! - Он отправился в Святую Землю биться с врагами Господа Бога нашего. Да, ему пришлось оставить нас, но это было сделано ради благого дела. Стив уже и сам давно не верит в эту сказку про отца-крестоносца, с тяжким сердцем покинувшего родную семью ради защиты ее и всего народа. Не потому что мама никогда не говорит об отце, не хранит его портрета или засохшего василька в переплете одной из немногих в доме книг. Просто она не смотрит на дверь, и горизонт никогда не приковывает ее взгляда. Стив придумал себе иллюзию, подсознательно ища опоры, чтобы как-то оградиться, смириться с искалеченностью Богом созданного мира. Он и сам уже давно не верит в эту милую сказку, Баки знает это. И Стив знает, что Баки знает. Баки выдыхает, разом расслабляясь, сутулясь, меньше становясь. Беззащитней. - Хорошо, пусть так. Но в чем заключается это благое дело? - Он защищает нас от нашествия врагов Господа Бога и Святой Матери Церкви, магометан, живущих во грехе. - Что-то я не заметил никакого нашествия, пока что только наши люди вторгаются на их землю, оставляя за собой хаос и смерть. - Во-первых, эта земля им не принадлежит. А во-вторых, их много в Королевстве обеих Сицилий, которое... - Да что ты знаешь о Королевстве обеих Сицилий! Живут они там и никого не трогают, причем, намного дольше, чем император Борода с его походами и подестами. - Сам-то ты что знаешь? - Забыл, кто мой отец? Вновь повисает угрюмая, немая тишина, в которой оба мальчика прожигают другу друга упрямыми взглядами. И оба же разом опускают голову, не желая больше ссориться. Баки присаживается обратно на край кровати, притягивая Стива к себе, так что тот тощим плечом упирается ему в ключицы, а светлой макушкой - под подбородок. - Я не хотел, Стиви, ты же знаешь. Я просто не могу, просто... просто не понимаю. Не понимаю, что такого успели сделать эти маленькие дети, чтобы лишать их жизни. Или если их в жизни ожидало много горестей, то зачем тогда было вообще давать им появиться на свет? И чем так согрешили их матери, чтобы поступать с ними столь жестоко? Стив вскидывает голову, готовый ответить, но Баки прижимает палец к его губам. - Тише, Стив, не надо. Не надо. Я просто боюсь потерять тебя. Ты лучшее, что есть в моей жизни, и всегда будешь. Ты лучшее, что есть в этом мире. Ты был рожден, чтобы изменить его к лучшему. - А ты? - подначивает его Стив, чтобы побороть смущение. Он не уверен, что можно так говорить, что это не будет считаться грехом. Не сотвори себе кумира. Но Баки искренен, а значит, думает Стив, в этом нет ничего дурного, если он говорит от сердца? - А я был рожден, чтобы оберегать тебя, доходяга. Пока Баки не пришел, Стив был совсем один в комнате. Все дети учатся, но он, как обычно, подхватил простуду, как только осенние тучи принесли с пиков гряды промозглую сырость и холод. Сейчас перерыв между занятиями, но Баки все равно должен быть там, и если один из монахов заметит его отсутствие, ему несдобровать - это не помогло еще ни разу, ни одна сила на свете не может удержать Джеймса Бьюкенена вдали от Стива. Прижатый плечом к его груди, Стив может видеть заживающие темные полосы на подушечках пальцев Баки, обхватывающих его за плечи. Монахи всегда так бьют прутьями: начинают с запястья - неприятно, но терпимо, дальше центр ладони - главное, не прикусить язык и не застонать, они от этого только пуще злятся, и, наконец, кончики пальцев - самое больное место. Баки сбегает к нему каждый день, и Стив боится увидеть, как выглядит его спина. - Эй, ты, должно быть, замерз? Общая спальня всех младших мальчиков находится в одной из пристроек. Она деревянная, но по полу гуляет ветер, и Стива, все еще горящего болезненным жаром, колотит еле заметный озноб. Баки сдвигается, садится на постели удобнее, облокачиваясь о спинку, прижимая Стива ближе к себе и кутая в одеяло. - Поспи, тебе нужно набраться сил. Все будет хорошо. Я защищу тебя. Уже засыпая, Стив чувствует, как Баки утыкается ему носом в макушку. Итальянские походы Фридриха I Гогенштауфена - император Фридрих I Барбаросса, будучи достойным дедом своего внука, Фридриха II Гогенштауфена, не очень-то, к слову, любимого историей (его просто никто не понял), также вложил много сил и времени в войны в Италии и ссоры с папой, даже от церкви отлучался, хотя по количеству отлучений внук его переплюнул. Целью походов было возвращение империи прежнего могущества, которое оно знало при Карле Первом и его потомках, а также подчинение итальянских городов, которые малость оборзели распоясались. Были проигрыши, победы, предательства, свадьба и даже двое Пап на римском престоле одновременно, ребята знали толк в развлечениях. Эти же итальянские походы помогли присоединить к империи Королевство обеих Сицилий (Сицилия материковая и островная), хотя окончательную точку в этом поставил уже сын Барбароссы, Генрих VI, отец будущего Фридриха II, правивший недолго, но славно. Подеста - глава покоренных итальянских городов, поставленный императором Фридрихом следить за порядком Мусульмане в Сицилии - наследство арабского завоевания Сицилии, длившееся с IX по XI века. Фридрих II Гогенштауфен уважал все религии и не признавал ни одну, не верил в жизнь после смерти и вообще слыл человеком широких взглядов и просто солнышком, что для средневековой Европы было слишком ново и не способствовало налаживанию хороших отношений со всеми четыремя Папами, которые успели смениться за время его жизни. Звали его - "чудо мира". И это чудо - хоть и ввело определенные санкции по отношению к другим религиям по настоянию Григория IX - открыло в Сицилии университеты, в которым разрешалось преподавать арабам, а из многочисленных мусульман создало отдельный боевой корпус, верно ему служивший. Как вы можете видеть, магометанам в Сицилии действительно жилось неплохо.