That keeps me from dancing with the one I love

Фридрих II Гогенштауфен родился в 1194 Королевстве обеих Сицилий, у Генриха VI, императора Священной Римской империи и Констанции Неаполитанской, наследницы той самой Сицилии. Констанция была далеко не молода по тем меркам - сорок лет, ее не считали способной к деторождению и говорили, что ребенка подкинули, поэтому она публично разродилась в шатре на базарной площади и показала народу свою полную молока грудь как доказательство материнства. В те времена Папский Престол уже давно пытался захватить всю полноту духовной власти в свои руки, которой издревле лишали его германские короли, в том числе Фридрих I Барбаросса своими итальянскими походами. Генрих VI отказывался принести ленную присягу на Сицилийское королевство папе и стать его вассалом, думая присоединить Сицилию к Империи, так как считал ее своим законным наследством (приданное жены). Чем это грозило - при объединении империи и Сицилии папский Престол оказывался зажатым в тиски...и, скорее всего, был бы раздавлен. Но в 1196 году он умирает. Констанция спешно коронует сына королем Сицилии, так как не верит в его шансы на престол Империи. В это время королем Германии (пока не Империи, это разные должности, но обычно император совмещал их в одной, так как Германия была сердцем империи) избирают его дядю по отцу, Филиппа Швабского. Тут же на арену выходит еще один претендент на трон - Оттон Вельф. Отсюда проистекают гвельфы и гибеллины - две противоборствующие политические группировки, первые из которых были на стороне Папы и усиления духовной власти, вторые - на стороне Штауфенов и усиления власти королевской. В 1198 году умирает сама Констанция и в безвыходном положении отрекается от прав сына на престол империи, приносит папе ленную присягу на Сицилию, оставляя ее опекуном сына и сюзереном его Королевства. Филиппа Швабского убивают, в 1205 Папа ставит на престол свою марионетку - Оттона IV Вельфа, получая по договору неограниченную духовную власть. В это время мальчик растет неприкаянным в Сицилии, кукла в руках всех, кто только хочет добраться до власти. Не буду вдаваться в подробности, но было ему плохо, и от этого он вырос довольно жестоким человеком, из-за чего его все не любят. Но тут Оттон выходит из-под контроля, собирает войско у врат Рима, требует все права обратно. Папа сам оказывается в безвыходном положении и решает вновь посадить на трон Штауфена, и так, как это вроде как жест папской милости, вытребовать у него как можно больше привилегий и урезать мальчика в его власти до минимума. Тогда Папа женит его на Констанции Арагонской, 25-тилетней вдове венгерского короля, самому Фридриху 14. Это 1209 год, дальше несколько лет Фридрих II преследует теряющего сподвижников Оттона по всей стране, в декабре 1212 коронуется первый раз как король Германии во Франкфурте, второй раз - в 1215, тогда же в июле побеждает Оттона в битве при Бувине. Он становится императором и сам начинает обманывать Папу и пытаться вернуть себе власть, так как не простил и помнит все, что "щедрый благодетель" для него сделал. Противостояние Фридриха и Пап продолжалось всю его жизнь до самой смерти в 1250 году. Предание анафеме является самым жестоким наказанием из подвластных Церкви, человеку запрещены любые обряды, причащение, отпущение грехов, крещение детей, в церкви появляться нельзя, и ни один из верующих не должен ему помогать, а то сам будет предан анафеме. Как вы понимаете, когда анафеме предают короля, он тут же остается без всех союзников. кстати, все время забываю сказать - мальчики родились в 1200 году, в первой части им 7, во второй 10, в этой - по 12 лет. По кладбищу гуляет ветер. Ранняя весна, и даже в сравнительно теплых землях Южной Германии холод поутру пробирается под одежду, оседает промозглой сыростью, от которой никуда не скрыться, особенно на склонах гор, кутает однообразные деревянные кресты в серый туман, вязкий и плотный, распадающийся комьями в пальцах. Последнее земное пристанище для крестьян-земледельцев, здесь нет места иссеченным латынью надгробным плитам и золотым украшениям. Иные кресты уже обветшалые, но добротные, крепкие, хорошо вбитые, они продержатся в этой земле много дольше, чем тела, лежащие под ними, другие - подчас совсем сгнившие, покосившиеся, отвратительные, как и сама смерть. И среди них один совсем новый, простой и аккуратный, все еще неуловимо пахнущий смолой, Стив сам делал, а Баки следил неотступно, помогал, Баки всегда помогает, даже когда не просят. Потому что Баки знает - Стив никогда не попросит. Земля под коленями мерзлая и неприветливая ко всему живому, не хочет она его, не ждет, не сейчас, хотя Стив не знает, почему - разве не забрала она все теплое и бьющееся в нем, разве не забрала она его мать? Он еще раз касается подрагивающими пальцами свежей насыпи, навсегда закрывшей от него ту, что была не сияющим солнцем, нет, но светочем во мраке. Есть что-то неуловимо печальное и смешное в том, что надо пройти через землю, чтобы попасть на небо. Баки за его спиной замирает неловкой тенью, горбится, весь закутанный в черное, мрачнеет, с ноги на ногу переминается, взгляд цепкий - старый ворон, высматривающий добычу, сам будто призрак, поднявшийся из потревоженной могилы, охраняющий Стива, чтобы никто не смел потревожить его в такую минуту. Он весь темнеет, словно есть в его будущем нечто холодное, промозглое, замогильное, уже сейчас облекающее его во тьму. Баки молчит, не зная как начать разговор. Хочется сказать так много, и одновременно нечего - Стив всегда понимает его без слов и Стив всегда знает. Это его лучший друг, его единственный друг, и так не хочется произносить избитых, обезличенных фраз, ломких и бездушных, камнем ворочающихся на языке. Но с другой стороны, что еще мог бы Баки сказать в данном случае, чего бы Стив не понял и так? Самые простые слова подчас самые искренние. - Мне жаль, - произносит наконец Баки, протягивая руку и сжимая пальцы у Стива на плече. Губы пересохли и с трудом разжимаются, в воздухе рассеивается облачко пара. Стив поднимает руку и сжимает худые холодные пальцы Баки в ответ. Ему действительно жаль. Он нечасто видел матушку Стива, но успел к ней привязаться. Она как тетя, которой у него никогда не было. Ему не понять всей тяжести потери, но это не значит, что он не скорбит, в груди мутно и заполошно, страх колким клубком скручивается в животе, стягивая внутренности и судорогой пробегая по лицу, каждую минуту приходится промаргиваться. Стив не плачет, он весь как будто замирает, костенеет, в статую превращается - страшно представить масштабы той бури, сметающий все на своем пути у него внутри, но снаружи само спокойствие. Кажется, это то, что называется шоком. Баки знает, что не оставит его ни на минуту, чтобы быть рядом, когда до него дойдет. И сейчас он будет держаться, и если бы, ох если бы он мог делить эту боль на двоих, забрать ее себе, заставить по венам перетечь через прикосновение руки к плечу, он старается, Господь видит, он старается из всех, и по тому, как Стив расслабляется под его рукой, опускает сведенные напряжением плечи, Баки понимает, что у него получается. Господь видит это - и радуется там, наверное, сегодня он причинил достаточно страданий, такой же отвратительный, как и все его слуги. Если бы Баки мог - он бы вырвал Стива из лап Продажной Девки Церкви, но он и сам в них. Говорят, вечный Рим открывает свои врата любому встречному, если только звенит у него в кошеле; вчера он ловил каждое слово Иннокентия III, сегодня поклоняется его гвельфскому псу Оттону, а по заре нового утра уже шепчет новое имя, гордое, как полет орла на его стяге - Фридрих, Фридрих, Фридрих. Учеба в самом разгаре, но Стиву дали время: вернуться в родную деревню - монастырь находится в мелком городке, куда и приезжают учиться дети со всех окружных поселений, и проститься с матерью, предать ее родной земле, сиротой остаться. У него никого больше нет, и некому его сопровождать - Баки практически вытребовал позволение отправиться с ним. Стив кладет на могилу букет полевых цветов - сухоцветы, пережившие зиму под снегом и первые весенние соцветия, белые, как подвенечная фата. Мама всегда любила цветы. Он помнит, как в детстве убегал в горы и приносил ей охапку - фиолетовые кисти лаванды, желтая россыпь маргариток, лучезарная перевязь васильков, и чем бы мама ни была занята, она всегда отрывалась от работы, чтобы поставить цветы в воду и расцеловать сына в обе щеки. А потом он видел в щель приоткрытой двери, выбравшись из кровати и крадясь босыми ногами по холодному полу - мама опять будет ругаться, если заметит, - как она, покончив с домашними хлопотами, стоит, обняв букет обеими руками и опустив в него лицо, и улыбается. - Я не спрашиваю, в порядке ли ты, - вновь говорит Баки спустя несколько минут спокойного, лишенного неловкости молчания, - потому что ты не в порядке. Но ты способен хотя бы жить дальше? Стив молчит некоторое время, а потом кивает медленно, поднимается от земли, будто отрывается, как отрывается лист от родной ветви, и встает рядом, отряхивая колени. - И что ты собираешься делать? - Дом остался мне по наследству. У нас никогда не было много денег, но оказалось, что земля и все имущество на ней принадлежат нам, всего лишь жалкий клочок, конечно, но это неплохо, не так ли? - Стив смотрит мимо Баки куда-то вбок, не концентрируясь ни на чем и теряясь потухшим взглядом в тумане. - Там есть некоторые вещи, которые можно продать, этого хватит мне до конца обучения, а там уже я приму сан. - А потом будешь жить у нас, у нас есть отличная свободная комната с большим окном на солнечной стороне, и ты мог бы... - Нет. Спасибо, Баки, правда, но я не могу. У меня все еще есть дом, и я должен о нем заботиться. Спасибо. - Ты не должен справляться с этим в одиночку. - Ты мне и не дашь. Баки знает, почему Стив отказывается. Не потому что он боится, или не терпит, или уж тем более брезгует. Просто это дурацкий, глупый, восхитительный Стив Роджерс, который несет свою боль в себе и растит на ней из себя настоящего человека, и ни за что, никогда он не будет стеснять собой других - уж лучше удавиться, пусть это и грех. Баки не настаивает - здесь надо по-другому, осторожно, осмотрительно, так приручают гордого северного оленя. Он давно привычным жестом берет Стива за плечи и разворачивает к себе, заставляя смотреть глаза в глаза, чуть наклоняя для этого голову, чтобы было удобнее - им всего по двенадцать, но Баки уже перерос Стива на пару дюймов. - Хорошо. У тебя есть дом. Старый, разваливающийся, холодный дом. Но ты не будешь жить в нем один на праздниках. Стив не чувствует, чтобы он улыбался, но Баки светлеет на глазах, и Стив благодарно утыкается лбом ему в плечо, обнимая за плечи худыми, тонкими руками. Мама была его звездой во тьме, потому что сияющим солнцем, ведущим его вперед, всегда был и будет Баки. *** - Слышал последние новости о новом императоре? - Какие именно? Баки врывается в комнату безумным вихрем, улыбчивым, напористым, шумным, без стука и предупреждения, но, сказать по чести, Стив и не хочет, чтобы он стучал - с каждым годом они все больше врастают друг друга, переплетаются корнями, словно два огромных дерева, проросшие совсем близко, и порой Стив не знает, где кончается он и начинается Баки. И все это, все, что Баки делает, понемногу становится частью его самого. Баки раскрывает руки и с громким выдохом падает спиной на кровать, длинная льняная рубаха на секунду вздувается шаром. Обучение в монастырской школе обычно длится два-три года, если ребенок не собирается связывать свою дальнейшую судьбу с церковью, этого времени как раз хватает, чтобы освоить азы латыни, чтение и письмо. Но Стив и Баки продолжают обучение, поэтому из огромного спального помещения на два десятка человек для малышей, их переместили в небольшую комнату всего с четырьмя кроватями. В подобных школах не существует длительных перерывов на отдых, детей не отпускают на лето домой резвиться в горных речках, собирать венки по цветущим полям и есть тайком матушкин пирог, стынущий на подоконнике, но зато учебное время прерывается постоянными церковными праздниками, на каждый из которых дети возвращаются к семьям. Вообще-то, сегодня тоже праздник, и их соседи по комнате вернулись домой, потому что они городские, и им совсем недалеко, пешком дойти можно, а Стиву с Баки ехать довольно долго, как только доберутся - можно сразу возвращаться обратно. Вот они и остались совсем одни. - Говорят, он сегодня взял очередной город. И князья собираются во Франкфурте короновать его. Скоро совсем выгонит эту гвельфскую падаль из страны, ну и поделом ему. - Не сквернословь, это неприлично и не пристало будущему слуге божия, хотя, на самом деле, это никому не пристало. А во-вторых, не порицай гвельфов за одного только Оттона, они сторонники Святого Престола. - И что, лишь из-за того, что я собираюсь принять сан, я должен падать ниц перед папскими прихвостнями, пусть они и творят такое, что чертям в пекле не снилось? Гибеллины тоже не херувимы, но пока что этот Фридрих II импонирует мне куда больше, - Баки лег на бок, повернувшись к Стиву лицом и подперев голову ладонью, и уставился на него смеющимися глазами, да только в полумраке не прочтешь, какая это усмешка - веселая или жестокая. - К тому же, сам Папа теперь отвернулся от Вельфов, хотя всего четыре года назад предал анафеме всех их противников. Тьму в комнате разгоняет лишь пара приземистых толстых свечей из свиного жира, стоящих на углу стола. Их подрагивающий огонек выхватывает склонившегося над книгой Стива - ангел смирения во мраке. Пока еще рано судить, но чем взрослее он становится, тем меньше меняется - вытянулся еще на дюйм, не больше, да стал еще менее пухлым, хотя куда уж, и так одни углы и коленки, обнять сильно боишься - в руках пеплом рассыплется, разлетится белыми перьями, пряной былью по солнцу. Неверный свет режется об острые скулы и тонкий нос, растворяется в тенях под глазами, высвечивает бледность кожи. Стив хмурится, вчитываясь в старательно выведенные рукописные буквы. Ему с трудом далась латынь; сейчас он овладел ей в совершенстве на том уровне, который позволяют ограниченные библиотечные ресурсы монастыря, но это результат стивова упорства и зубрежки, а не каких-то гениальных способностей к иноземным наречиям. Удивительно, но Баки, несмотря на свой непримиримый нрав, учится превосходно, и латынь, как и все остальные предметы дается ему легко, хотя это не значит, что он не прилагает никаких усилий - Стив порой просыпался и видел, как рассветное солнце золотит ему волосы, уснувшему за столом на раскрытой тетради. Сейчас Стив пытается освоить древнееврейский, и получается из рук вон плохо. Он откидывается на стуле, зажимает переносицу в пальцах, зажмуриваясь на секунду, а потом смотрит на Баки, сталкиваясь взглядами. - Я не говорю, что ты должен примкнуть к гвельфам только лишь из-за их причастности к Церкви. Я призываю тебя не порицать ни тех, ни других, ты - будущий пастырь людской, твоими устами Господь Отец будет отпускать грехи своим детям, ты должен быть выше любых суждений и обид. - А достопочтимый Папа Иннокентий знает, что он пастырь людской? Или раздавать отпущения направо и налево можно, только самому погрязнув во грехе? - Баки! Его Святейшество Папа Римский не сделал ничего такого, чтобы заслужить подобных слов. - Как бы не так, если, конечно, то, что он насильно отобрал принадлежащий Фридриху по праву трон, когда ему не было и трех, и чуть не загнал в могилу, можно назвать "ничем таким". - Императрица Констанция сама завещала императора Фридриха опеке Папы. - Вот именно, опеке. Об этом не говорят в этих стенах, но слухи-то ходят, и ты сам знаешь, что Его Святейшество сделал - сдал малыша на руки этим властолюбцам, которые держали его в голоде и холоде. Я слышал, когда они бросили его, и проклятые галлы ворвались к нему в покои, он разорвал на себе рубаху в знак того, что не дастся им в руки. Властолюбие, жадность до власти - один из смертных грехов. Разве Папа его не нарушил? - Он ни на секунду не ущемил наследных прав императора Фридриха на сицилийский престол, завещанный ему матерью, и пресек распри в империи, выбрав достойного правителя и короновав его в Аахене, как долженствует законному императору. - Законному императору из незаконной династии. Он поставил на трон свою марионетку, а она взяла, да и оборвала все ниточки, так что ему пришлось обращаться к им же преданному Фридриху II за помощью. Они заключили договор, по которому Церкви полагается неограниченная духовная власть, которой она не знала при его деде, о, хотел бы я на это посмотреть, этот Фридрих не промах, чувствуется гогенштауфенская кровь, ничего он им не даст, еще заберет, что его по праву, - Стив открывает рот, готовый поспорить, но Баки прерывает его усталым взмахом кисти. - Прекрати, Стиви, тебе же все это тоже не нравится. Ты борешься против самого себя, потому что привык верить в непогрешимость Церкви. Но ты забываешь, что она зиждется на людях, и Папа тоже - обычный человек. Порой аспид заразы уродливыми головами прорастает в самом сердце того, что казалось нам святым и непогрешимым. Я хочу сказать лишь, что Церковь получит то, что ей причитается по заслугам. Баки ухмыльнулся одним уголком губ, издевку трудно не понять. - А все же, этот Фридрих II Гогенштауфен - интересный малый. Такой молодой - он же всего на - сколько? пять лет? шесть? - старше нас, а уже сам правит войском. Люди говорят, что он скачет впереди всего наступления, управляясь мечом, словно карающей дланью Господней, и волосы его - живое пламя. Стив вновь опускает голову, пытаясь углубиться в чтение неподатливого, певучего на слух, но ломкого у Стива на языке наречия, но не может сосредоточиться. В груди гулко ворочается раздражение - ему претят постоянные ссоры с Баки из-за его взглядов на религию и Святую Матерь Церковь, их невозможно отделить друг от друга, но из-за этого они могут ссориться часами, яростно и взахлеб, будто Баки хочет отговорить Стива от того, чему он хотел бы посвятить всего себя. И еще в сердце, он чувствует, разрастается мутное ощущение, которое он старается запихнуть подальше и затоптать - чувство, что Баки прав. Но Стив не говорит ни слова, молча ожидая, пока Баки разовьет свою мысль. - И женат уже, да не на ком-то там, на вдове венгерского короля - на десять лет его старше, представляешь, Стиви, целых десять лет! Нам такого не снилось, - Баки округляет глаза в притворном изумлении. - И никогда не приснится. Ребеночка вот ему родила. Зато уже сейчас видно, что он будет незаурядным правителем и вернет мир в империю, поставит всех на место, - Стив терпеливо проглатывает едкую интонацию, которой Баки выделяет слово. - Что же, он так тебе нравится? - Вообще-то да. Это человек, за которым я хотел бы пойти. Мне нравится его... жизненная позиция. И взгляды, на Церковь в том числе. Он никому не дает собой управлять. А что, Стиви, может он и не человек вовсе? Стив недоуменно хмурится, вновь поднимая голову. - О чем ты? - Господи, Стив, прекрати, ночь на дворе, хватит корпеть над своими книжками, завтра поучишь. Иди сюда, - Баки приглашающе хлопает по свободному месту на кровати. Стив устало и покорно откладывает фолиант в сторону. Он уже понял, что вернуть концентрацию не получится, равно как и сосредоточиться над текстом. Он тушит одну свечку, выходя из-за стола, садится на кровати, прижимает ноги к груди и обхватывает колени руками, склоняет голову на бок, поворачиваясь к Баки. Нахохлившаяся канарейка, с какой стороны ни посмотри. Баки садится на кровати и хватает тщательно заправленное одеяло за углы, вытягивает из-под них обоих и закутывает Стива, чуть ли не пеленает, не реагируя на приглушенное ворчание и вялые тычки под ребра, не успокаивается, пока не укутает Стива полностью и не подоткнет со всех сторон. А потом откидывается на руки и оглядывает результат, встрепанный и счастливый. Под хмурым взглядом Стива улыбка неуловимо гаснет - он и так чувствует себя неуютно, как и всякий раз после их редких ссор. - Ты достаточно насиделся у окна за этот вечер, простынешь завтра - я тебя съем, - говорит он веселым голосом, но тихо и как будто неохотно, смотря исподлобья. Стив хмыкает, мотая головой и спешит перевести тему с его здоровья на какую-нибудь другую, пока Баки еще не окончательно превратился в курицу-наседку. - Так что ты там говорил про нового императора? - О, Стиви, разве ты не слышал всех этих историй про Берту и Рыжую Бороду? - Ты про Берту, которая мать Карла Великого? - Ну да. Говорят же, что она не человеком была, а богиней, женой Водана. И теперь ее можно увидеть, одетой во все белое, в королевском дворце каждый раз, когда близится какое-нибудь несчастье. У нас в селении был один мальчик, Готтфрид, хотя мы его звали просто Готт, так вот он много таких историй знал. Мы любили собираться заполночь в пустом амбаре и рассказывать друг другу страшилки, ну, знаешь, про всадника и водного духа или про мачеху и дочку, а он столько всего про этих духов знал, ты даже не поверишь! Говорил, что у Берты уйма служанок есть, и каждая за определенное дело отвечает: одна у нее наперсница, другая на посылках, а третья вообще в судах заседает. Как знать, может она и некорованному императору тоже матушкой приходится? - Ты ври, да не завирайся, Бак. С чего бы ей? - Сам посуди, я, между прочим, дело говорю. Констанции ж ведь действительно не по возрасту было рожать, а она родила. Так может она его, ну, наколдовала? - Ага, либо ей тролли подкинули. Она поэтому публично от бремени и разрешилась, чтоб такие, как ты, воздух попусту не сотрясали. - А ты откуда знаешь? - Не все ж тебе одному знаниями хвастать, - Стив смеется, глядя, как Баки изумленно таращит на него глаза. - Ну конечно его родила языческая богиня, кто ж еще. Для того, чтобы дедушку из-под горы вызволить. Секунду они смотрят друг на друга, а потом одновременно покатываются со смеху. Мир восстановлен. Стив никогда не участвует в подобных разговорах, когда другие ребята обсуждают наперебой все эти сказки и легенды, до сих пор живые среди народа, тайком от монахов - Церковь всеми силами пытается искоренить языческое прошлое из людей и богов старой религии объявила демонами, но это не значит, что он не знает о них, он же обычный мальчишка-крестьянин. И это не значит, что он не восторгался ими. Мама в детстве часто рассказывала ему сказки на ночь - о белокурой красавице, обошедшей целый свет в поисках ушедшего в странствия мужа, роняя слезы, и там, где она шла, ее слезы обращались в янтарь, а кровь из израненных босых ног - в золото, которое по сей день находят люди. И в ее образе Стив всегда видел маму, белокурую и голубоглазую, и целовал, целовал ей руки, уставшие и натруженные, золотом кровоточащие. Она рассказывала про брата и сестру - Соль и Мани, солнце и луну, день и ночь пересекающих небо в сверкающих колесницах, и про двух волков, преследующих их по пятам. И в горы Стив часто сбегал - искал вход в пещеру, в которой, как гласит народная молва, сидит император Рыжая Борода в ожидании своего часа, когда вновь сможет выйти наружу и навести в стране порядок. Бегал по полям, нырял в траве его ростом выше, терялся в бесконечных тропках, искал... ее искал. Говорят, живет в отрогах красавица, звонкая, смешливая, юная, взлетающая птицей легкой в соколином оперении на рассвете, и ожерелье - подарок гномов - сияет у нее на шее. Ее улыбка - отражение величавой луны по воде, а глаза бесовские, потому что колдунья она, чертовка, блудница, завлекающая проезжих рыцарей в свое царство на веки вечные. Но Стив не верил, что девушка, летящая на радужных крыльях, может быть порождением Сатаны. Нет, не исчадие она - ангел, попавший в ловушку, и Стив все хотел найти ее. Спасти. Главное, пока ищешь, под ноги смотреть, в колдовские круги эльфов на траве не ступать, а то утащат под землю и домой никогда не вернут. В комнате действительно холодно, в этом году морозы ударили крепкие даже для зимней поры, но не столько стылый воздух заставляет Стива зябко поводить плечами. Он вспоминает все те страшные истории, что слышал в избытке по вечерам в деревне, когда усталые крестьяне собирались вместе пропустить кружку-другую или дети пугали друг друга, сами вздрагивая от каждого шороха, и уютный полумрак комнаты начинает приобретать зловещие очертания. Он помнит, Берта считается искусной пряхой и как раз об эту пору, чуть позже, после Рождества, летает по улицам городов и сел и заглядывает в окна, смотря, какая девушка как прядет. Старательных награждает нитью золотой, ленивых и неумех наказывает испорченной пряжей. Они с Баки не девушки, им нечего бояться, да и время еще не пришло, но у Стива все равно холодок пробегает между лопаток. Он расправляет плечи и чуть заметно трясет головой - он будущий слуга божий, не пристало ему бояться старых сказок, а если Белая Дама и вправду существует, то ему нужно помочь неприкаянной душе, а не бежать прочь. Стив набирается храбрости и смотрит в окно - и не видит там ничего. - В любом случае, будущий император законнорожден своей матерью-императрицей и воспитан Папой, не стоит сомневаться на его счет и верить детским выдумкам, - наконец прерывает Стив затянувшееся было молчание, во время которого Баки рассеянно, но тепло скользил неотрывным взглядом по его лицу. Еще секунду назад Бак улыбался, легкая, безотчетливая улыбка - послевкусие счастливого смеха, но тут же она пропадает, и весь он как-то мрачнеет, замыкается. Стив не может сначала понять разницу, а когда осознает - Баки уже на ногах. - Эй, ты куда? - Пойду прогуляюсь. Время еще детское, - часы городской ратуши на главной площади недавно пробили одиннадцать ночи, - и за нами все равно никто не следит, сегодня же очередной праздник, монахи все равно уже напились до чертей, - Баки криво ухмыляется. - А ты ложись спать, заучился совсем. А насчет сказок - как знать. - О чем ты? - Если бы это были просто сказки, они не держались бы так крепко в умах людей. Значит, не так уж и плоха старая религия. Есть у нее... определенные плюсы. - Какие же, например? - Стив внимательно смотрит на Баки, склонив голову на бок. - Например, кровная месть. Я знаю, Господь учит нас смирению. Уметь прощать обиды и врагов наших, потому что причиняя боль другим, они причиняют боль сами себе... Я все это знаю. Но, - до этого Баки смотрел в сторону. Теперь он поворачивает голову и смотрит Стиву прямо в глаза. - Если бы тебе кто-нибудь причинил боль, я бы не стерпел. Настала очередь Стивена шумно выдохнуть и на секунду отвернуться, невесело усмехаясь. - На самом деле, Баки, я не представляю себя без тебя, и хоть я и знаю, что я должен, я бы тоже не успокоился, пока не отплатил бы за тебя чужой кровью. Но, возможно, это все временное, мы еще не можем относиться к таким вещам с должным мужеством и спокойствием, мы еще слишком малы, - Стив неловко чешет рукой затылок. Баки смотрит на него, сощурив глаза. - Ладно, - выдыхает он, наклоняясь, чтобы обнять Стива перед тем, как уйти. Он прижимает его к себе, крепко, так что не продохнуть, жарко, заставляя уткнуться носом в шею и вдыхать аромат его кожи, и сам будто дышит глубже, дышит Стивом, хотя, наверное, Стиву кажется. Ладони Баки всегда обжигающе горячи, и он обнимает слишком долго, чем того требуют дружеские объятия, но порой Стиву кажется - он действительно делит с Баки одну душу на двоих, и он не обращает внимания. Баки выпрямляется, отпускает его, касаясь кончиками пальцев плеча, будто не хочет разрывать прикосновение. - Есть кое-что в нашей религии, что не даст тебе ни одна другая, - торопится сказать Стив, пока он не ушел. - И что же? - Любовь. Бог есть любовь. Спаситель умирал за нас, потому что любил всех нас, всех людей, и тем самым простил нам все наши грехи, осталось нам самим простить себя, - Баки не останавливает Стива, не поправляет. Не говорит ни слова, потому что Стив сейчас проговорился случайно, поведал ему свои самые сокровенные мысли, о которых он ему не сказал, потому что самому себе боится признаться - собственные мысли о Господе Боге, не тому учит Святая Матерь Церковь. - Бог даровал нам любовь, и через нее мы причащаемся ему. Любое ее проявление прекрасно и свято. Что может быть неправильного или греховного в любви? Стив глядит на него снизу вверх и улыбается кротко и светло, лучезарно, мягко, счастливо - он всегда так улыбается, когда говорит о Нем. Баки смотрит на него темным, нечитаемым взглядом, будто ищет чего-то и не находит, кончики пальцев покалывает, как огнем. - Действительно, что может быть греховного в любви? - тянет он задумчиво, отрешенно, будто и не здесь вовсе, а потом весь вздрагивает, передергивается. Хватает меховой плащ со стула, разворачивается и уходит, не обернувшись и не попрощавшись, оставляя ошеломленного Стива в одиночестве. За окном фрау Холле стелет постель. Богиня Фригг, жена Одина Всеотца, была известна в разных частях Германии под разными именами. Ходили легенды, что якобы именно она, в ипостаси Берты, является той королевой-труженицей, матерью Карла Великого, с тех пор в королевском дворце германской королевской династии появляется призрак дамы в белом каждый раз, когда в королевской семье близится несчастье. Так же изначально скандинавская Фригг управляла погодой, она пряла облака. Поэтому ее ипостаси Хольда и Берта также связаны с пряжей, действительно считалось, что между Рождеством и 6 января Берта летает по улицам и смотрит, как прядут девушки. Были и поговорки, связанные с ней, еще одна ее ипостась - фрау Холле. Когда шел снег, говорили, что это фрау Холле стелет постель, а если дождь - то стирает белье. Служанки у Фригг были и в скандинавской мифологии, наперсницей была ее сестра, а в судах заседала Сюн, аналог Фемиды. Когда налагали запрет на что-то, говорили, что Сюн так считает. Водан = Один, прозвище Одина в северных землях Германии. После смерти Фридриха I Барбароссы еще долго ходили слухи, что он ушел под землю и ждет своего часа в темной пещере, чтобы вернуться. Такие же легенды потом окутывали имя Фридриха II. Всадник и водный дух, мачеха и дочка, подменыши троллей - сказки шотландской и ирландской мифологий. Шотландская мифология вообще очень фаталистична по своей сути, в сказке о всаднике и келпи (водном духе), всадник пытается избежать смерти, так как появление келпи означает смерти, и все равно в итоге умирает. Мачеха поет падчерице о том, как убьет ее. Говорили так же, что тролли могут воровать детей, они приносят своего, красного и несносного, который все ломает и уносят послушного человеческого. Вернуть дитя можно было, поддержав подменыша пятками над огнем - он закричит от боли, и мать-троллиха прибежит на крики. Красавица с Гарца - речь идет о Фрейе, скандинавской богине любви, обладательнице соколиного оперения и прекрасного ожерелья Брисингамен. Здесь слиты два образа вместе - Фрейи и фрау Винес, еще одной ипостаси Фригг, которая жила в Тюрингии и утягивала рыцарей обольстительными чарами в пещеры на веки вечные.