That keeps me from dancing with the one I love

Косые солнечные лучи падают на площадь шелковыми лентами, растекаются золотой парчой, преломляются янтарем в холодной воде. Мед льется с неба рекой, яркого, светлого, прохладно-мятного неба, как колодезная вода поутру в жару, ухающая обволакивающим холодом вниз по позвоночнику, его бы попробовать на кончике языка, почувствовать на нёбе, Стив думает, небо на вкус - талая брусника. Мед льется с неба рекой, смеется звонкое солнце, оглаживает пушистые ресницы, так что они выгорают до жженого сахара с молоком, осыпает лицо поцелуями, и эти поцелуи рассыпаются у него по переносице и щекам веснушками. Странно, вроде бы Стив и не рыжий, и мама у себя рыжих родственников не припоминала, а веснушки высыпают каждый год, и что самое интересное - только летом. Стоит солнцу скрыться с последними багряными листьями, заснуть за горизонтом, укрывшись одеялом ноябрьских туманов, как тут же все они исчезают, будто и не было их - таких неуместных и ярких, выжженных на бледных щеках. Не то чтобы они Стиву не нравятся, но и особого восторга не вызывают, так - есть и есть, а вот Баки налюбоваться не может, чуть начинает пригревать несмелое еще апрельское солнце, кутает Стива покрепче и вытаскивает на солнце, смеется, говорит, в следующий раз совсем из-за книг не выкопает, говорит, если Стив станет еще хоть чуточку бледней, придется гроб мастерить, такие, как он, в них от солнца прячутся. И сейчас Стив стоит рядом с Баки, прикрыв глаза и подставив лицо ласковому теплу, невесомой фате звезды, оборачивающейся вокруг Земли, тонким лучам, и пытается пропитаться ими до самых кончиков пальцев, прогреть кости, словно змея, выбравшаяся на камень по весне. В солнечных лучах былинки вспыхивают ярким огнем, сияют секунду ослепительным светом, а потом вновь исчезают во мраке - маяки в море, и где-то грядет шторм. Это напоминает первый день Стива в школе, долгие годы назад, как раз перед тем, как море вгляделось в него в ответ и улыбнулось пухлыми губами, синее-синее, холодное, бездонное - "Джеймс". Круг замыкается, и Стив не хочет знать, что это значит. Городская площадь перед ними залита солнцем - переполненная чаша, от начищенных до блеска ногами сотен прихожан камней исходит жар, поднимается вверх удушливыми волнами, искаженным маревом, пыль витает в воздухе и грозится перехватить дыхание. На фоне разноцветных домов с раскрытыми окнами, с флюгерами, блестящими на ветру, с летящим орлом на желтом стяге, их собор замирает зверем в час охоты. В распахнутых настежь дубовых дверях темнеет проход к алтарю, на нем свечи - два зорко горящих глаза. Он весь будто мертвеет, костенеет, дышать перестает. Тени гуляют меж рядов пустых скамей. Звуки площади - смех, лютня, крики, звон монет - врываются в темное помещение и возвращаются обглоданные, гулкое эхо шелестит у Стива и Баки под ногами - такое же мертвое, пустое, безжизненное. Стив любит церкви; он не отдает предпочтения, и все же не массивные и приземистые храмы прежних веков его сердцу милее - соборы легкие и звонкие, с островерхими шпилями башен, с разлетами арок - будто крыльев размах, изломанные, тонкоперые - птичьи кости, и витражи в них рассыпаются осколками радужного моста. Они не давят - поднимают за собой, стрельчатые своды ведут душу в облака. И все же порой Стив думает, как далеки эти церкви от народа, холодные, отрешенные, слишком возвышенные, слишком неземные. Не в них душа народа, они не свободу ему дарят - сковывают. Сердца людей принадлежат площади, горячей, гулящей, гудящей, звенящей смехом мальчишки-молочника. И сегодня он рад сбежать сюда, самому рассмеяться, вдохнуть свежего воздуха на просторе, ноги размять, но в груди все равно колет, тянет муторно и заполошно, испуганной пташкой трепещет от того, как разом расправляются плечи Баки, будто скинули мертвый груз, стоит им выйти за церковный порог. В нагретом воздухе, светлом и тягуче-медовом, лениво перебирают крыльями, словно цыганка подолы своих юбок, невесомые бабочки, проблеском молнии носится мошкара, солнце можно ловить руками. Из-за угла появляется отряд конных рыцарей, поднимая тучи пыли за собой. Стук копыт дробится и рассыпается, наполняет улицы приливом мерных волн, несет за собой тихий шепот - иноземный напев, обволакивающий, жаркий, приторный, как местные сласти, сухой ветер, аромат шафрана и горячий песок, зыбким золотом текущий сквозь пальцы. Блестят на солнце круглые бока коней, начищенные носки сапог, туго затянутые наручи, чуть звенят шлемы на седельных сумах. По летней жаре всадники практически не облачены в доспехи - одни лишь наплечники да мелкая чешуя кольчуги, проступающая под запыленными накидками. Лица у рыцарей строгие, суровые, будто из камня выточенные, лоб пересекают тревожные линии морщин - рябь на мутной воде, и скорбные складки залегают у рта, оттягивая вниз уголки губ. Стив думает - именно такими должны быть лица тех, кто навсегда отдал себя служению Господу Богу. Тянется над их головами длинное знамя - белое полотно с черным крестом. - Рыцари воинства Христова, - выдыхает Баки удивленно, и впервые за многие месяцы Стив видит, как восторженно - не гневно - загораются его глаза при упоминании имени Его. - Куда это они? - Ты разве не помнишь? Так ведь император на коронации взял в руки крест и провозгласил начало нового крестового похода. Он возглавит святое войско и поведет его отвоевывать у грешников землю, по которой ходил Спаситель, - Баки хмыкает язвительно, закусывает губу. - Фридрих II внезапно оказался более набожным, чем ты думал? - поддевает Стив. Баки улыбается открыто, широкой белозубой улыбкой; такая улыбка бывает от постоянного смеха, от яблок и холодной родниковой воды, от мороза и солнца, от жизни подчас нелегкой, но честной, своей. Он знает, что Стив может быть и совершенной язвой, и упрямым, и наглым, и напористым, и просто обожает его такого, хоть никогда и не говорит. А Стив нечасто показывает, он предпочитает быть тихоней, не потому что стесняется - просто не любит пользоваться этим без надобности. - Нет, я просто вижу истинные мотивы его действий, - Баки вновь ухмыляется, - и от этого он нравится мне еще больше. Рыцари медленно пересекают площадь. Добрые кони под ними фырчат, прядут ушами и закусывают удила, все норовят в рысь перейти от нетерпения. На верхних накидках у всадников, когда-то белых, а теперь пыльно-серых, широкими черными полосами вышит крест, на шестах хоругви вперемешку - одни с тем же символом, на других различим образ Богоматери с младенцем Иисусом на руках. - Я слышал, раньше их знамя было простым белым полотном. Без всякой опознавательной символики, - вновь говорит Баки. - В знак чистоты веры и помыслов. А потом Папа даровал им право носить крест. Баки снова и улыбается и смотрит на Стива, весело, тепло, практически счастливо, но в глазах его спокойное море ловит темные тучи в отражение, тает искрящаяся радость, взгляд становится задумчивым и отрешенным, уходит за горизонт - будто оторвавшийся от ветки лист, который, может, и не хотел бы улетать, но ветер гонит его вперед. - А еще я слышал, что их новый Великий Магистр - наш земляк, родом из Тюрингии, очень, просто непозволительно молод для этой должности, но мудр не по годам, - Баки смотрит вдаль, рассеянно и пусто, ни за что не цепляясь взглядом. - И выходец из министериалов к тому же. - Что, его слава покоя не дает? - А что, если и так. Баки переводит взгляд на Стива и встречается с ним глазами. Они оба знают - на самом деле нет. - Интересная у него жизнь, наверное. Он ведь Великий Магистр, казалось бы, должен сидеть в каком-нибудь монастыре, в Акре там или в Риме, и руководить всеми делами ордена, как Папа, а он все сам делает, ездит по странам, встречается с разными людьми, заключает сделки. В скольких землях он уже успел побывать?.. - Раз тебе так нравится - шел бы к ним. - Может, и пойду. Стив сначала думает рассмеяться, показать, что оценил шутку, но потом смотрит на Баки - тот стоит, задумчивый и отрешенный, и провожает взглядом развевающиеся на еле ощутимом ветру хоругви, смотрит и не видит. В глазах у него тихие воды закручиваются в водоворот. И тогда у Стива ойкает в груди, скручивается что-то болезненное, жалкое, испуганное - а потом проваливается вниз. Когда крестоносцы исчезают вдали, поднимая за собой клубы пыли, уходя в жаркие земли, где раскаленный песок - живой и беспощадный, вечно голодный, небу нет конца и края, и ласковые миражи навевают смертельные сны, он уже знает - ничто больше не удержит Баки на родной земле. *** В комнате темно и тихо, чуть потрескивает лучина на стене да сопит их сосед по комнате, Конрад, местный городской мальчишка. Ставни распахнуты настежь и в спальне довольно холодно, пусть и без сквозняка - на улице сейчас суховей. Комната небольшая и заставлена довольно аскетично, впрочем, откуда взяться расшитым креслам в монастыре: деревянные табуретки, стол, шкаф да четыре кровати, все, что нужно воспитанникам духовной школы. Тени между ними западают длинными матовыми лентами, вязкий мазут, переплетающийся с зыбким теплым янтарем света. Будь у Стива сейчас время, он обязательно зарисовал бы, они уже давно перешли на углубленное обучение будущих сановников и осваивают тривиум, ученикам их уровня дозволено пользоваться чернилами и пергаментом, вот только Стив занят. Он прилежный ученик и старается освоить программу как можно быстрее, раньше положенного срока - у него не осталось ни матери, ни отца, а значит некому помочь ему материально, он сам должен обеспечивать себе кусок хлеба к обеду. Поэтому пока все остальные ученики их возраста тонут в дебрях риторики, они уже принялись за квадриум. Они - Стив и Баки. Чтобы Стив ни делал, это всегда было - они. Вместе. Но, кажется, совсем скоро оно останется в прошлом. Поэтому сейчас Стив сидит на подоконнике, опершись ногами о ставни, и зарисовывает положение звезд на небосклоне. Небо черное, бесконечное, звезды на нем рассыпались алмазной крошкой, первым снегом, золотыми слезами, и от края до края земли раскинулся над головой путь фрау Эльды. Бодрствующий на сонной земле, один в полумраке, скрытый от посторонних глаз, Стив чувствует себя уютно и защищено, он по-детски доверчиво поводит плечами, будто в одеяло кутается, и наклоняет голову к плечу, проводя чернильную линию от звезды до звезды. Пламя лучины дрожит и плавится, падает волнами - вверх. Стив хотел бы знать, каково это - оторваться от земли и падать, падать в сияющую тьму, близкую и далекую, невероятную. Но он сейчас наедине со всем миром, и бесконечность Божьего мироздания раскинулась сотнями тысяч звезд перед ним - и, кажется, он знает. Стив не слышит, скорее, чувствует - неясный вздох ветра, мягкая поступь по обычно скрипящим, но спящим сейчас, прирученным ступеням, запах кожаного плаща, поворот оплетенных венами запястий в темноте, приоткрывается дубовая дверь - а потом два черных глаза, зорких и блестящих отраженным пламенем, находят Стива во мраке и сковывают его, обхватывают взглядом всего разом, обволакивают. Даже если бы в комнате была кромешная тьма, Стив не мог бы спрятаться, он нашел бы. Он всегда находит. На секунду Стиву становится неуютно под этим взглядом, неуместно жарко и душно, а потом Баки опускает глаза вниз, закрывая за собой дверь, и морок проходит. В этом весь Баки - гуляет по спящим улицам до глубокой ночи, чтобы после прокрадываться мимо чутко спящих монахов и смеяться над ними в спальне. Но не всегда ему удается уйти безнаказанным. - Ты как обычно, - ухмыляется вместо приветствия Баки, скидывая плащ на табуретку и устало опускаясь на стивову кровать. Баки всегда создает так много шума, все думают, что он по-другому просто не может, и только Стив знает, какой он на самом деле, как плавно движется в темноте, осторожно, почти бесшумно. Словно кошка на охоте, думает Стив, но где же цель? - То же самое могу сказать и о тебе, - с улыбкой парирует он. - Хей, - Баки с тихим раскатистым смехом поднимает обе руки вверх в знак поражения, стараясь заглянуть к Стиву в листок. На некоторое время повисает уютная, теплая тишина, прерываемая лишь шелестом травы под окнами и редким лязгом открытой калитки, во время которой Баки снимает сапоги, потягивается, волосы себе ерошит, пьет воду прямо из кувшины и раздевается, наконец, пока не остается в одной нижней рубашке и штанах. И все это проделывает так тихо, что можно услышать, как скрипит перо по бумаге. - Ты выучил заданное на завтра? - наконец нарушает тишину Стив, кидая короткий взгляд на Баки. - А нам что-то задали? - Баки усмехается и изгибает левую бровь, наигранно бравирует, провоцирует Стива - специально. - Пять страниц из первой книги Пятикнижия Моисея. Баки, только не говори, что ты опять... Баки, - Стив откладывает пергамент и перо в сторону и зажимает переносицу между пальцами. - О, Стиви, прекрати, у меня еще полным-полно времени. Спросят - расскажу. Но ты же знаешь, меня не спросят, - Баки криво ухмыляется. - Они меня боятся. И бесятся. - Твое отношение меня порой просто убивает. - К кому - к урокам или к господам надзирателям? Я должен любить всех этих пьяниц и лицемеров только лишь потому, что они прикрываются крестом? - Нет, потому что они старше тебя, и ты должен проявить к ним уважение. Но твое отношение к урокам также оставляет желать лучшего. - Было бы к чему хорошо относиться. Тоже мне святая книга. Все только и знают, что грабят, убивают и насилуют. Баки замирает и ждет, что Стив начнет защищать Святое Писание, и слова примирения - или резкого отрицания, он еще не решил, в любом случае призванные окончить разгорающийся спор, уже готовы сорваться с его губ - но он не слышит ничего. Он поднимает голову и видит, что Стив смотрит на него тепло и устало, закусив губу и улыбаясь каким-то своим мыслям. - Что? - отмирает он, видя, как испытующе прожигает его взглядом Баки. - Ты в последнее время все чаще молчишь в подобных ситуациях. Только не говори, что утратил веру, а то я побегу к окну высматривать красного коня. - Я никогда не утрачу веру, но почему я обязательно должен верить всему, что написано в Библии, чтобы верить в Господа Бога нашего? Ты прав, это всего лишь книга, написанная людьми, такими же несовершенными, как и мы все. С годами Баки стал еще более непокорным. Практически год назад он справил свое совершеннолетие и сейчас выглядит почти как взрослый муж. Он рослый и крепкий, постоянная работа на заднем дворе, колка дров и таскание воды из колодца хорошо развили его тело, у него широкие плечи и впалый живот, твердый торс, даже под свободной рубашкой Стив отчетливо видит очертания натренированных мышц, видит слишком часто, как ему порой кажется. На его фоне сам Стив выглядит лишь еще большим заморышем, такой же тощий и нескладный, как и два, и три, и четыре года назад, спасибо, хоть в росте прибавил, ребра торчат, так что пересчитать можно, коленки, и локти, и лопатки острые, кожа натянутая, когда он потягивается, видно, как ребра ходят под нею. Стив думает - это отвратительно, а Баки порой замирает и смотрит восхищенно, и от этого тоже жарко и душно, и щеки зарей полыхают. Внутренне Баки тоже изменился, но не приобрел ни капли смирения или терпения, как Стиву порой хотелось, наоборот, стал еще резче и жестче. Он может найти сотню причин, по которым все, что связано с религией и Церковью, нужно предать огню, и говорит такие вещи, что рядом с ним любой еретик почувствует себя святым. Он забавляется тем, что выискивает несоответствия в Святом Писании, а потом доводит ими монахов до белого каления. В стенах школы его, наверное, все еще удерживают лишь отцовское влияние да собственная безупречная учеба. Баки весел, легок на подъем, великодушен и щедр и вместе с тем столь последовательно нетерпим, ненавистен к Церкви; большинство людей в монастыре думают, что он бес, так что однажды один из учеников даже прочитал ему экзорцизм с запинками и жуткими ошибками в произношении, как, кривясь, отметили и Стив, и сам Баки. Если бес в Баки и сидел, то не только не покинул своего пристанища, но еще и дал наглецу хорошую затрещину. Баки отрицает веру и все, что с ней связано, позорит и высмеивает, при этом ни секунды не сомневаясь в существовании Господа Бога, которому, не страшась и не стесняясь, адресует напрямик все свои претензии и хулы. Но это результат не его крепкой веры, но, скорее, бесконечного вбивания в голову идеи присутствия Всевышнего с самой колыбели. Это как ругаться с собственным отцом, пройдохой и позором семьи, с существованием которого ты ничего не можешь поделать, пусть и очень хотел бы, и все, что ты можешь - ругаться с ним и клеймить, отыгрываясь за всю ту боль, что перенес по его вине. Господь Бог действительно отец всем нам, и, возможно, Баки неосознанно перенес на него принцип отношения со своим родным отцом. Подобное поведение не приносит ему ни счастья, ни любви со стороны монахов. Они выросли, и по ладоням уже не проверишь, был он наказан или нет. Но нужно просто чуть закатать рукав. Его порют плетью иногда по несколько раз на неделе, и заживающие шрамы от запястий и до поясницы тут же покрывают новые, пульсирующие, вспухшие, кровоточащие. Монахи порют его особенно тщательно, с оттягом, так что кожа не вспарывается и не кровоточит, но остается болезненными долгозаживающими гематомами. И каждая порка лишь еще больше ожесточает нрав Баки. Весь он слишком норовистый, слишком резкий, упрямый, нетерпимый, такой неуместный в этих стенах - ворон среди голубей, северный волк в отаре, и Стив думает - его действительно нужно отпустить, пока еще не поздно, пока еще можно размотать этот клубок. Он не может. И еще Стив думает, на самом деле, Баки верит, и в этом вся проблема. Где-то внутри него осталась вера, вера сильная и светлая, и поэтому он противится, поэтому идет против Вседержителя, пытается найти ответы на свои вопросы, слишком откровенные и болезненные, словно нарывы, просто слишком. Если бы он смог примириться с тем, что не дает ему покоя, он бы нес свою веру, как щит, но есть в нем что-то темное, неотступное, довлеющее, что не дает ему покоя, что-то такое, за что он никогда не простит Господа. Стив и сам кардинально изменился внутренне, может, в противовес полному отсутствию каких-либо внешних перемен. Он действительно избавился от своей слепой, яростной, детской веры в Церковь и во все, что она проповедует - потому что, наконец, разобрался. Бог есть любовь, думает он, и эта мысль пронзает все его существование, она столб его мироздания, на ней зиждется он сам. Бог есть любовь, а значит Он не пастырь, нет, и люди не агнцы божие; они дети Его, а Он их отец, и создавал Он их по Своему подобию - людей, а не овец. Он страдал за людей, страдал на кресте за все их грехи и тогда Он простил их все, теперь люди сами должны простить себя, потому что в сердце Отца они прощены с самого начала. Стив думает, Ада не существует, потому что ни один родитель никогда не обречет свое дитя на муки вечные, потому что матери оплакивают даже кровавых убийц. Ад - у людей в голове. Много думает Стив, слишком много, порой он думает - это главная его проблема, и за каждую мысль его могли бы обвинить в ереси. Бог есть любовь, но почему тогда слуги Его должны принимать обет безбрачия? Как могут они нести Его слово другим, не познав счастья, не познав самой чистой и прекрасной любви, не познав Его через любовь? И почему так жестоки наказания детям в монастырских школах? Они внушают ужас перед Именем Господнем, а не любовь. Не тому учит Святая Матерь Церковь, не того она ждет - таких, как он, Стив знает, сжигают на костре. Именно поэтому он должен чего-то достичь, добиться изменений в самом сердце Церкви, чтобы ни один человек больше не страдал так же, как страдает Баки. Задумавшись, Стив не замечает, как тихо становится в комнате. - Что ж, Евангелие тебе теперь в любом случае важнее, чем Ветхий Завет. Если ты, конечно, точно собрался вступить в орден, - Стив старается, чтобы его голос звучал спокойно и непринужденно, хотя внутри все сжимается - все еще с надеждой. - Собираюсь, - надежда рушится с тихим треском, как будто что-то ломается внутри. - Теперь придется выучить все истории о Богородице, верно? Баки смеется, тихо и раскатисто, смех поднимается изнутри грудной клетки, воздух вибрирует и оседает у Стива на губах, вяжет брусникой этот низкий, чарующий смех. - Немецкий орден госпиталя Святой Марии в Иерусалиме, - задумчиво продолжает Баки, тянет нараспев. - В Иерусалиме - это, конечно, громко сказано, но говорят, в Акре они обосновались еще лет сто назад. - Папа Целестин дал им буллу на образование военно-монашеского ордена всего семнадцать лет назад. - Да, но начинают-то все эти ордена со странноприимных домов. А я слышал, что госпиталь наш земляк образовал там еще в тысяча сто восемнадцатом году, а то имперским крестоносцам негде было помирать. - Или в двадцать восьмом, - приподнимает брови Стив. - Или в двадцать восьмом, - соглашается Баки, улыбаясь. - Это все грызня орденов по поводу того, кто старше и знатнее и у кого больше прав. - Все же поедешь? - Да, осталось только отцу сообщить. Хотя я думаю, что как раз таки мой папаша будет просто счастлив, я и по религиозной службе продвинусь, как он мечтал, и продолжу его славное рыцарское дело, - Баки презрительно хмыкнул. С тех пор, как мама умерла, Стив приезжал к семье Баки на все праздники и иногда оставался там по несколько дней. У них большой дом, действительно большой, сразу видно высокое положение герра фон Барнса, у каждого есть своя комната, и даже у Стива - теперь своя, переделанная специально под него из бывшей гостевой. Родители Баки очень тепло относятся к нему, лучше, чем можно было ожидать при их разнице в социальном положении. Иногда Стиву кажется, что даже лучше, чем к собственному сыну. Нет, родители любят Джеймса, но эта любовь извращается до формы долга, как будто Баки должен им за то, что был рожден и воспитан. Но как дети могут быть должны за свое появление на свете? Они дар, ниспосланный людям Господом Богом. Но герр фон Барнс так не считает, его сын - его наследник и обязан подчиняться воле отца. Он обходится с сыном милосердно, но сурово и непреклонно, а мать и сама полностью покоряется его решениям, не желая и слова против сказать. И от этого Баки ожесточается еще больше, закрывается в себе, отрывает себя от дома, просто дома, который никогда не был родным. Одна лишь Ребекка, его маленькая, милая, робкая сестра, смотрит на брата жалобно и печально, каждый раз провожая его напряженную спину с глухой тоской во взгляде. И когда Стив пересекается с ней глазами - он знает, они на одной стороне. Порой именно малые сестры лучше всего понимают своих взрослых братьев и становятся им матерями, которых у них никогда по-настоящему не было. - Иногда я завидую твоим отношениям с матушкой, - с печальной улыбкой говорит Баки. Эта тема не является у них запретной, наоборот, Стив любит вспоминать о маме. Живые не должны хоронить себя вместе с мертвыми и возводить у себя внутри мрачный холодный склеп их памяти - тоже. В его памяти мама все такая же близкая, теплая, с ароматов полевых цветов в волосах. Иногда Стиву кажется, что Баки перенес смерть его матери даже тяжелее, чем он сам. А Стив порой не может воспроизвести перед внутренним взором ее лицо, он помнит ее руки, и нос, и темные волны кудрей, но когда пытается собрать все это воедино, не получается ничего. И от этого ему тоже страшно, иногда. - Ты что же, думаешь, мы с мамой не ссорились никогда? - Стив широко улыбается, почти смеется. Чем дальше течет время, тем счастливее ощущаются даже такие воспоминания. - Ссорились, да так сильно, что посуда не летала только потому, что очень ценная была, зато крики на всю деревню было слышно. Баки сначала улыбается несмело, видя, что затронутая им тема не вызывает боли, а потом и сам улыбается счастливо - за Стива. Но потом Стив вновь мрачнеет, тускнеет на глаза и смотрит на Баки тяжелым глухим взглядом. - А что ты там делать будешь? В Ордене? - Думаю, поеду сразу в Акру, в новый крестовый поход. Там уже и вступлю в орден, с этим проблем не будет, деньги для вступительного взноса есть, сам накопил, и к отцу обращаться не нужно. - Будешь проливать кровь других людей. - Святая Церковь не считает их людьми. Да и это война, Стиви, там по-другому не бывает. А ведь я помню время, когда крестовые походы приводили тебя в восторг. - Ты прекрасно знаешь, что я уже давным-давно избавился от всех своих глупых иллюзий. Все мы дети Господни, и то, что магометане не верят в Господа нашего, не перестает делать их Его детьми. В конце концов, их Бог тоже един, возможно, они просто видят Отца нашего немного иначе. Баки трет рот рукой, и лоб его прорезает скорбная морщинка, пока еще единственная на таком молодом лице, но что-то подсказывает Стиву - совсем скоро их станет намного больше, а потом кидает на Стива взгляд из-под ресниц. - Ты знаешь, я никогда не одобрял самой идеи крестовых походов. Это всего лишь земля, какое дело, кто по ней ходил. Прахом была и прахом станет. Но прозябать здесь, под гнетом этой кровавой матери упырей и вурдалаков в кардинальских сутанах я тоже не могу, прости, Стив, ты знаешь, я пытался, но... но не могу. Просто не могу. - Хорошо. - Хорошо? Ты одобряешь меня? Правда? - Нет. Но и удерживать тебя не буду, это не принесет счастья ни мне, ни тебе. Поддерживать, правда, тоже, просто буду ждать тебя здесь, пока ты не перебесишься и не вернешься сюда, где всегда найдешь дом. - Я не перебешусь. - Посмотрим, - неожиданно твердо и жестко бросает Стив, подводя черту. А потом наконец слезает с подоконника, откладывая пергамент в сторону и достает книгу из-под стопки "Астрономии" Альбатения и Евклидовых "Начал". Она потрепанная, обложка старая и пыльная, и ни единой надписи нет на ней. Стив протягивает ее Баки. - Что это? - Устав твоего ордена. И не спрашивай, откуда я его взял. Подумал, тебе полезно будет ознакомиться. - Благодарствую, прочту как-нибудь на досуге, - Баки улыбается беспечно, откладывая книгу в сторону, но Стив знает - к утру она уже будет изучена от корки до корки. - Тебе не придется ничего особо менять. Обеты там такие же, как и при вступлении в сан - бедность, целомудрие и послушание. И всего три непростительных проступка - малодушие перед лицом врага, уход к врагам и содомия. - Что ж, значит, я не нарушу ничего из этого... если уеду отсюда. От взгляда, которым одаривает его Баки - словно ушатом воды окатывает - черного и алчного, Стиву становится жарко и нечем дышать, темный жар прошивает его насквозь и плавит кости. Историческая справка: речь идет о Тевтонском ордене, том самом, с которым мы бились на Чудском озере. Хотя на эту тему я готова спорить часами, так как подвергаю сомнению присутствие Ордена на землях схизматиков (то бишь православных). Немецкий орден госпиталя святой Марии в Иерусалиме (или святой Марии Иерусалимской) был преобразован из странноприимного дома в 1198 году буллой папы Целестина III. Все три самых знаменитых ордена - иоанниты, храмовники и тевтоны начинались как странноприимные дома. Странноприимный дом - это и есть госпиталь, когда только начались крестовые походы (а клич о призыве к Святой войне папа Урбан II кинул в 1095 году), европейские рыцари, приезжавшие в Святую землю, в подавляющем большинстве своем гибли не от рук магометан, а от антисанитарии и болячек, быстро распространявшихся по лагерю. А лечиться им было негде. Тогда их сердобольные сограждане и организовали госпитали для своих, сначала тот, из которого появились иоанниты, потом тамплиеры. Священная Римская империя не сразу вступила в крестовые походы, в основном она приняла участие уже при Фридрихе I Барбароссе, поэтому Тевтонский орден считается самым младшим из орденов, что давало иоаннитам и тамплиерам массу привилегий. Отсюда ссоры по поводу именитости и древности и напирание тевтонов на то, что как странноприимный дом они были основаны в 1118 или 1128 году, то есть раньше тамплиеров. По легенде, жил в Акре сердобольный немец с жинкой в те времена, не смог более смотреть на мучения сограждан да и основал на свои деньги госпиталь. Поэтому и резиденция ордена до 1291 (когда Святая земля была полностью утеряна) находилась в Акре. Герман фон Зальца - еще одно солнышко! Лучший друг Фридриха II, к слову. Четвертый Великий Магистр ордена (1211 - 1239), и был он настолько велик и прекрасен, что историю ордена иногда отсчитывают не от папской буллы, а от его избрания на пост. О его ранних годах мало что известно, родился он в 1170 или 1180 году, но в любом случае был самым молодым магистром, так как их выбирали по опытности и мудрости, поэтому магистрами обычно становились годам к семидесяти. Действительно является выходцом из Тюрингии и семьи министериалов. Именно этот гениальный человек понял, что Святая земля, как мед - вот она есть, а ее уже нет, и направил силы ордена в Пруссию, где резвились племена язычников, не давая жить Польше и даже нашим, русским, Волыни и Галиции. При вступлении рыцарь действительно вносил вступительный взнос в 60 марок и отдавал все свои земли ордену, а если был банкротом, то его долги прощались и орден уплачивал их за него. Тривиум и квадриум - система обучения детей в монастырских школах, которые планировали принять сан. Тривиум включал в себя три науки: грамматику, риторику и логику, квадриум - следующая степень, в ней арифметика, геометрия, музыка и астрономия. Все науки, как вы понимаете, изучались в первую очередь с точки полезности для церковной службы, то есть риторика - чтобы уметь спорить с еретиками, астрономия - высчитывать дни праздников, а она тогда строилась на геометрии и т.д. Путь фрау Эльды = Млечный путь, фрау Эльда - очередная ипостась Фригг.