That keeps me from dancing with the one I love

Его сны переливаются наядами в черном омуте, тонут в бездне, разливаются ненасытными, кровавыми водами Нила, казнями египетскими, копытами всадников под остроконечной горькой звездой. Его сны темные, душные, пропастью разверзающиеся, - так расходится земная твердь перед Судным днем, - обжигающие, тягучие, в них падаешь и вязнешь в мареве, в мазутной мгле. Стив боится закрыть глаза, в гиблый морок провалиться, вновь увидеть; все в его теле умирает по вечерам, но какая-то малая часть, трепещущая и мятежная - желает, стремится смежить веки и вновь прикоснуться, и Стив изгоняет ее хлесткими ударами плети. Он сам себе назначает наказание; в пустой комнате разносится сдавленный шепот под свист рассеченного воздуха - сорок восемь, сорок девять, пятьдесят, холодное дерево досок неприятно впивается в коленки. Бичевание не помогает. Ему снится Баки. Ему не грезится ничего нереального, их комната, поздний час, пара свечей - единственный источник света, они часто сидят до глубокой ночи и разговаривают шепотом. Сидели. Но Стиву жарко и нечем дышать - Баки смотрит на него так же, как и раньше смотрел иногда, мельком, почти неуловимо, острый укол, прежде чем отвернуться, но теперь его взгляд - совершенно черный, со зрачком, расплывшимся на всю радужку - солнечное затмение, голодный, оглаживающий, полностью открытый, властный, подчиняющий, так не на друга смотрят - так волк глядит в глаза пойманному оленю. Стиву снится Баки, лицо Баки, тело Баки, прижимающее его к стене, в этот раз не чтобы ударить или защекотать, нет, Баки вжимается в него - подчиняет. Стив касается его, ведет слепыми пальцами по коже, чувствует дыхание Баки, запах, жар, болезненный, дикий, агонизирующий, он плавится и охает, глаза закрывает, касается Баки так, как никогда не касался, никто никогда не касался, опускается перед ними на колени, будто перед алтарем - но не чтобы молиться. И когда Стив просыпается, даже полсотни ударов хлыстом не могут изгнать из него мучающее, умирающее пламя, алчное и темное, как взгляд Баки, полыхающее в его теле языческими кострами. Как бы это ни было странно, но им запрещено наказывать себя самим - их епископ набожный и сердобольный человек, он считает, что пока все они - ученики этого монастыря, он за них в ответе и не позволит агнцам Божиим уродовать образ и подобие Создателя. Поэтому Стив занимается бичеванием один, покуда никого нет в комнате, плетью с узлами на конце - что оставляют гематомы - не вспоротые раны, большее из того, что он может себе позволить, чтобы никто не узнал, ни монахи, ни ученики, ни Баки. Особенно Баки. Потому что он разозлится, он накричит, выхватит плеть из рук, окажется слишком близко - а Стиву сейчас нельзя находится к Баки слишком близко, иначе пламенная река выйдет из берегов и затопит его тощее, слабое тело. Он не знает, что делать, не знает, как изгнать это из себя, он по ночам задыхается и воет - о, он воет в подушку, закусив ткань до боли, и смотрит, как вздрагивают тени от ресниц на щеках Баки. Стив думает, что любовь в основе всего. Господь любил нас, и через любовь он открывается нам. И это убивает Стива больше всего на свете. Потому что любовь, он думает, она не такая - она трепетная, чистая, нежная, светлая - как солнца лучи, звон родниковой воды, песнь ветра в подвеске из колокольчиков. Это как стоять на краю утеса, где влажный стылый воздух растит иней из мха и вечно дует непокорный Норд, холодное северное море бьется внизу о скалы, и ловить ласточку в руки. Ласточку тонкую и острокрылую, сладкозвонкую, свободную, одинокую ласточку, столь редкую гостью в этих краях. Такой может быть любовь, и когда поймаешь ее в руки, в ладонях она совьет гнездо. А то, что испытывает Стив - больное, умирающее, хрипящее на последнем издыхании, с крыльями переломанными, извернутыми, окровавленными, изувеченными - разве это может быть любовью? Стив не верит в существование ада: Вседержитель - отец нам, Он не может обречь своих детей на вечные страдания, но если бы существовал дьявольский морок, раскаленное пламя, Стив знает, оно бы выглядело именно так. Едкое, гиблое, выжигающее изнутри. Но даже не это пугает Стива больше всего; раньше он отворачивался, глаза прятал, лгал себе - так ладошками закрывают глаза дети, видя, как трепещет в пустой комнате занавеска при закрытом окне, но больше он не может. Не может. Потому что он видит взгляды Баки, которые он кидает на него издалека, теперь, когда они видятся так редко, взгляды, обращающие его сны в явь, раздувающие угли его костра, обволакивающие, подчиняющие. И от мысли, что Баки может испытывать то же самое, то же самое к нему, Стиву становится горько и страшно, и стыдно от жара, разливающегося коллапсирующей звездой в солнечном сплетении. Почему, Отец? Почему ты выбрал именно такую любовь, почему умирающую, почему больную, почему сердце хочется выдрать из груди, почему к нему? Разве это твоя благодать? Или наказание? Стив не спрашивает, чем он заслужил такое, но почему Баки? В чем он повинен? Так ты испытываешь меня, проверяешь мою готовность сложить на алтарь служения Тебе все радости жизни, всего себя без остатка? Теперь, когда мне не приходится жертвовать любовью матери, ты решил испытать мое чувство к тому единственному, что у меня еще осталось? Единственному, кто всегда был со мной, единственно важному в темноте? Но почему, почему ты переродил в прах и пепел чувство к Баки, Баки, который всегда меня защищал, всегда поддерживал, всегда был рядом? Баки, который уезжает от него. В последнее время они практически не видятся. Еще пара мальчишек также захотели отправиться в новый Крестовый поход, как только весть о сборе воинов облетела королевство, и теперь монастырь стоит на ушах, только и разговоров по всем углам, что о далекой Акре да предыдущих славных битвах, Рыжей Бороде и его не менее рыжем внуке, каждый хочет выразить свою поддержку смельчакам, поделиться знаниями, важными и не очень, и даже не всегда интересующими, в последние дни перед отправлением школа кипит, словно улей, в бесконечных сборах. Им редко удается поговорить хотя бы несколько минут, но Стив кожей, всем телом, выступающим позвоночником чувствует неотступные, цепкие взгляды, что Баки кидает на него, следит, не выпуская из виду. Влезая под кожу, как будто там есть еще свободное от него место. Стиву хочется закрыть глаза. Ему страшно. Он ведь видел их - героев двух предыдущих крестовых походов, изувеченных тридцатилетних стариков, с провалами вместо глаз - и лучше бы это были настоящие провалы, пустые глазницы, чем та пустота, что могильным ветром поднимается через взгляд со дна их души. Он слышал о ужасных сражениях, долгих, свирепых, кровавых. О черной руке, разносящей мор изабелловым конем по жаркой пустыне. Ему страшно от мысли, что Баки может вернуться таким - поседевшим не внешне, внутренне, изломанным, изношенным, увечным. Или не вернуться. Но что-то внутри не дает ему от ужаса захолодеть, замерзнуть во льдах безразмерного ужаса, какая-то теплая уверенность, что Баки, поцелованный счастьем, удачей, ангелами поцелованный Баки, будет цел и невредим. Таких, как он, Церковь травит, анафеме предает, они после смерти вечно горят в аду. Но не грешник он - блудное дитя. Мятежный сын, маленький потерявшийся ребенок, запутавшийся и испуганный, усталый, одинокий. Церковь говорит, Создатель - отец наш, но Стив думает, Он не создал нас, но родил, он Родитель, не мать и не отец, а что-то слитное; не соединение двух разных начал, а что-то изначально цельное. Как если бы все остальные были бы такими, какими и хотят все родители видеть своих детей, непогрешимые, светлые, смелые, решительные, а Баки - мятежный, непокорный дух, слишком упрямый, слишком резкий, слишком честный, чтобы жить в этом мире. Как если он - сплошное разочарование, но Отец не любит его меньше, наоборот, от каждого промаха Баки, Его любовь становится лишь сильнее, и любовью Своей Он омывает его грехи. Господь защитит свое дитя, он любит его, чисто, светло, всепрощающе, так, как Стив уже никогда не сможет его любить. Стив думает, вокруг него слишком много Баки. Когда он перебирает свои бумаги, все его рисунки, многим из которых уже давно не первый год, наполнены Баки. С каждого пергамента на него смотрит Баки, улыбается Баки, хмурится Баки, спит Баки, стонет Баки - на одной из последних работ, нарисованных бессознательно, Баки, Баки, Баки. Стиву нужно уничтожить все это, растоптать, выгнать из своего сознания, но даже в пепел все обратив, Стив знает, он никогда от него избавится. Потому что тогда нужно сжечь и его, сжечь, как сжигают демонов и еретиков, богоотступников. Потому что Баки у него во снах, в мыслях, на обратной стороне век, в голове, под кожей, влез туда, врос, пропитал собой всего, Стив весь - Баки, Баки, Баки, запретное, соленое Джеймс. Его из себя вырвать - как отрезать больную руку, загноившуюся и изъеденную черным аспидом смерти, даже зная, что только это еще может спасти жизнь, оно все равно не представляется возможным. Стив знает - ада не существует, ад каждый человек создает себе сам. И самое ужасное во всем этом то, во что переродились его чувства; от Баки, сияющего, верного, доброго Баки, всегда защищающего, всегда помогающего, всегда сильного Баки хочется бежать так, как Моисей бежал из Египта. Стив в аду, когда Баки рядом, Стив не может, Стиву больно, тошно, отвратительно, сердце зубами хочется выдрать из груди, он не знает чье - свое или чужое. И в то же время он не может без Баки, дышать не может, быть не может, не существует, потому что там, где кончается Баки, начинается он. Выпусти меня, выпусти, выпусти, я в аду, когда ты рядом. И погибаю, когда нет. Почему оно умирает с самого начала, почему оно бьется в агонии, задыхается, стонет, корчится? Почему это чувство такое... мертворожденное? Почему Ты не дал нам и шанса? Стив не может больше бороться, когда он закрывает глаза, дыхание из его губ вылетает рваными всхлипами. Если любовь ласточкой летит над северным морем, то Стив бьется о скалы. Вседержитель, почему? На улице вечер подходит к концу, близится ночь, в домах гасят лучины. В ноябре по ночам холодно, и сквозняк, завывающий в щель под дверью, неприятно задувает за ворот, но Стив не спешит закрывать ставни - даже если он сейчас заболеет, ни одна болезнь не будет страшнее той, что уже сжигает его изнутри. Огоньки на фитилях сальных свечей дрожат на ветру и пляшут, чтобы согреться, еле держатся на тонкой нити - как бы ветер не подхватил и не унес, неверный свет отбрасывает от вещей темные, искаженные тени, ползущие сказочными созданиями по половицам, и когда Баки входит, тяжело и беззвучно, так что мороз прошибает по спине от этой тихой неживой поступи, его лицо западает черными кругами под глазами, острыми скулами, проступившей уже щетиной на подбородке. И темными, сверкающими в сумраке глазами, безошибочно находящими Стива в комнате - не спрятаться, не закрыться, не спастись. Все это до боли напоминает Стиву похожий вечер несколько лет назад, когда они сидели также одни в промозглой комнате и говорили обо всем на свете, вспоминали детские сказки, улыбались - вместе. От бездны, залегшей в разнице между двумя этими вечерами, Стиву хочется кричать. - Привет, - говорит, наконец, Стив, чтобы хоть как-то нарушить образовавшуюся тишину, потому как Баки, видимо, чувствует себя вполне комфортно, впиваясь в Стива взглядом из темноты. Раньше, если они и разлучались ненадолго, им никогда не надо было здороваться при воссоединении, они настолько вросли друг в друга, что просто продолжали какой-нибудь разговор, как будто и не заканчивали никогда. Даже обниматься было чем-то сродни фальши. А теперь Стив стоит и не знает куда деться, он рядом с Баки чувствует себя неловко, он рядом с Баки чувствует себя в аду, и это "привет" только ухудшает ситуацию. По тому, как Баки передергивается, Стив понимает - он чувствует то же. Баки кивает в ответ, не произнося ни слова и продолжая наблюдать за Стивом исподлобья. - Когда ты отправляешься? - смешно, но Стив, лучший друг Стив, даже не знает, когда Баки уезжает. В общей суматохе выяснить не удается, все либо спешат куда-то, либо не знают и тоже спешат, а с Баки он видится так редко, что с трудом удается парой слов перекинуться, а если и удается, то Стив все время забывает спросить или Баки сам отвлекает его, переводит тему на все что угодно, кроме его отбытия. - Ты же знаешь, пара рыцарей Ордена должны приехать за нами, чтобы сопровождать в Святую Землю, а меня представить в братстве. Должны на днях прибыть, с ними не знаешь точно, то ли через несколько дней, - Баки тихо хмыкает и щурит глаза, не отводя взгляда, облизывает губы - Стив видит, как мелькает язык в янтарном свете пламени, - то ли утром. - Даже не представляю, что будет, когда они все-таки приедут. Я уже так привык к этой суете - даже не представляю, что может быть как-то еще, - Стив смеется хрипло, натянуто, - ну, знаешь, тихо. Он не знает, куда себя деть, стоит прямой, словно палка, мнется, чуть руки себе не ломает и старается хотя бы выглядеть не таким разваливающимся на части, каким чувствует себя на самом деле. Баки продолжает молчать. - Уедешь в Святую Землю, - напряженно продолжает Стив. - Стало быть так. - Ты уверен, что хочешь этого? - Даже если бы не был, уже поздно поворачивать обратно, не так ли? Тем более, это не такая уж и плохая война, если подумать. В конце концов, она ведется во имя высшей цели, а не интересов властьимущих людишек, пусть на деле это и не всегда так. - Хотел бы я пойти вместе с тобой. - Но ты не можешь. Не говоря уже о твоем здоровье, к сожалению, даже в монашеском ордене, забывающем все прошлые долги и привилегии, происхождение превыше всего. Ты крестьянин, Стиви, пусть и вольный, но все же крестьянин, тебе не дослужиться выше серой накидки. А я не хочу помыкать тобой, - Баки ощутимо скрипнул зубами, - или чтобы кто-то другой делал это. - Просто... постарайся не натворить там глупостей, хорошо? - О, там мне это не грозит. Стив не хочет понимать этой горькой насмешки. Потому что он уже. - И не затягивай с этим. То есть, незачем тебе там оставаться дольше положенного. Этот крестовый поход не вечен - отвоюешь святые места, пустишь кровь неверным, и возвращайся домой, сюда. У Ордена Святой Марии ведь есть резиденции в империи, в Германии? Мы могли бы служить вместе на благо всех христиан в нашем приходе, или, может быть, не здесь, но в Риме-то обязательно найдется место? Или даже в Палермо, раз оно так по сердцу нашему императору. - Ты ведь никогда не хотел покидать родных мест. - Ну да, но, знаешь, - Стив улыбается смущенно, опустив глаза в пол, и ерошит волосы одной рукой, а потом снова поднимает взгляд на Баки, - я знаю тебя практически всю свою сознательную жизнь, я, вроде как, уже и не помню, как это - жить без тебя. А Ротенбург или Рим - какая разница, ведь это все равно наша родина. -Вот, значит, как? Баки подходит к нему двумя большими слитными шагами, будто на добычу бросается, нависает резко, смотрит сверху вниз, высокий, широкоплечий, горячий словно солнце, и жар от него исходит удушливыми волнами, больной и умирающий, изломанный - как и все в них. Стив плавится и задыхается, вдохнуть боится, но это солнце все равно проникает внутрь него, кожей впитывается, вливается - глаза в глаза, раскаленный черный поток, кровь Иуды, бежит по телу, обвивает кости, растет и коллапсирует в собственном сплетении сияющей звездой, ослепительным пламенем. Самое время подумать о том, как сильно вымахал Баки, Стив на его фоне - сущая тростинка, по спине похлопать жалко - переломится, и Баки будто со всех сторон наступает, его слишком много, и тесно, и душно, из собственной кожи хочется вылезть. Или влезть под чужую. Баки смотрит на него несколько секунд, и его взгляд - такой же, как и во снах, только от снов всегда можно проснуться, неизбывно голодный, омут без дна, вязкий, оглаживающий, подчиняющий - Стив не то что отвернуться, моргнуть не в состоянии, он смотрит прямо Баки в глаза и проваливается, тонет в этом омуте, кричит беззвучно и задыхается, в горле чувствует умирающее солнце, касается его языком. Тишина между ними повисает ощутимой натянутой нитью, пока Баки смотрит на него, тени от дрожащих свечей западают на щеках кругами, трепещут крылья носа, губы сжимаются в тонкую полоску. А потом он придвигается ближе - куда уж ближе, дальше только столкнуться, сплавиться, взорваться в едином сияющем потоке, самим стать той горькой звездой на последней заре мира, - наклоняется, хватает рукой за плечо, не больно - цепко, так что и не вырваться, даже будь на то желание или воля. А вторую кладет на затылок, сжимает, в волосы вплетает, прорастает раскаленной терновой ветвью. Баки так и не отводит взгляда, только придвигает свое лицо совсем близко, так что их носы сталкиваются, и Стив чувствует, как смешивается на их губах дыхание друг друга, чувствует, как вздохи Баки оседают на языке, видит подрагивающие приоткрытые губы, алые и искусанные, сжимается ладонь на затылке и - Баки отталкивает его от себя, резко, сильно, в стену спиной, весь воздух из легких выбивает, отскакивает, как от чумного, обожженный, обжегшийся, слишком близко к солнцу подлетевший. От взгляда, которым Баки одаривает его напоследок, Стиву физически больно, хочется на пол упасть и вгрызться зубами в запястья, и сердце в груди расплывается кипящей кровью, напарываясь на ребра. А потом Баки срывается с места, оглушительно хлопая дверью. Стив не бежит его догонять. Он сползает по стене на пол, вжимается затылком в доски, выдыхает рвано и хрипло, рот ладонью закрывает и кричит, кричит, что есть мочи, пока в легких не кончается воздух. В комнате стоит мертвая тишина. Когда Стив просыпается на багряном рассвете, солнце еще наполовину лежит в земле, кровать Баки пуста, и пыль от конских копыт тает вдали на солнечном диске. Через три года, в ноябре тысяча двести девятнадцатого, он принимает сан. Историческая справка: Всадники, горькая остроконечная звезда - аллюзия на библейское сказание о Апокалипсисе, его Всадниках и звезде Полыни. Пятый крестовый поход длился с 1217 по 1221. Стив принимает сан в том же месяце, что была взята крестоносцами крепость Дамиетта.